— Ты только смотри, замуж не ходи за бородатого, — сказала Тамара Петровна Ладушке, как за завтраком свиделись. — Счастья это тебе не даст, намаешься.
— Это ей приснилось что-то опять, — Митюша поверх Тамары Петровны сказал.
— Я, баб, и не собираюсь. Мне вообще не нравятся бородатые, — Ладушка сказала и ушла опять с головой в телефон.
Тамара Петровна сидела между ними всеми невидимой, неслышимой — как в будущем, как в прошлом.
— Мам, а мам, — Митюша сказал в очередной одинаковый день, — к тебе подруга вот пришла. Раиса Михайловна, помнишь? Проведать тебя хочет, давно не общались… Она сейчас зайдёт, ты сиди, сиди.
Много что не помнила Тамара Петровна — а Райку-то как забыть! Неразлучные они были с молодости, с первой их работы — Томка постарше, Райка помладше, Томка побойчее, Райка половчее, Томка пошустрее, Райка похитрее. Работа у обеих спорилась — главные ударницы заводские были. И не наряжался никто, как Райка, и не плясал никто, как Томка, когда на танцплощадку приходили. А потом уж мало-помалу пошли у всех свадьбы, семьи… Они и семьями стали дружить, а очень это было напрасно. Ведь и свекровь-то крокодилица Райку не любила никогда ещё пуще Томки — хоть и стерва была, а других стерв за версту чуяла.
Тамара Петровна и не хотела сейчас тут очутиться, а воспоминания сами как-то да привели — вот она, квартира их однокомнатная, где они жили тогда втроём, а как Митюша родился — и вчетвером пришлось. Кровать их за шкафом, а впереди — диван, стол, комод с салфеточками. На диване — они оба, Райка ноги на него закинула, села, как на стул. Объелся-груш её руками облепил, лицом своим по ней елозил, внюхивался в кожу. Тамара Петровна застыла: знала, что сейчас будет. И вот — провернулся ключ, забежала в квартиру Томка. Забежала — и тоже застыла. Ужас задрожал на лице. Потом, спиной вперёд, прошла обратно, неслышно дверь притворила: секунд пять всё продлилось, не больше.
А ведь тогда-то казалось Тамаре Петровне, что чуть ли не несколько минут немо она наблюдала такое, что и в кино не увидишь: видно, время иногда и в молодости по- особому тянется. Ну, а сейчас-то по любому каналу и не такое ещё показывают. Смотрела Тамара Петровна на них, ничего не заметивших, без интереса и без брезгливости — думала о той себе, о Томке.
Что делала Томка тогда, что делает сейчас? Выбежала — душа об грудь колотится, села на лавочку, сжалась, спрятала лицо и сердце. Сидела, сидит, будет сидеть — как им сказать, что видела? Скандал, слухи пойдут… Если разводиться, на заводе выговор сделают. А она, Томка, беременная уже и сама это знает, и объелся-груш знает. Да и с Райкой как быть? Никого больше нет у Томки — говорят, характер трудный. Не трудный, а железный, Томка с детства себе такой воспитывала. Одной Райке она и могла открыться, о судьбе своей выплакаться — а та и хвать, что плохо лежит, с собой хорошо уложила. Но как им Томка скажет, да и что скажет? Надо уж дальше жить как живется.
Жила, живёт, будет жить. Так с Райкой и продружили до самой пенсии. Тягостно было — как работу отбывали. Отмерила Томка себе норму по разговорам с ней, по встречам и выше нормы уж не выполняла. И дома то же самое: на тебе, объелся-груш, борщ, а в душу уж не лезь — натопчешь.
Стояла всё Тамара Петровна да смотрела, и такая злость вдруг на неё накатила — всё непрожитое тогда, неосознанное, навалилось, заломило в костях. Схватила Тамара Петровна первое, что под руку легло, и — об пол! Звон пошёл по комнате, оторвался объелся-груш от Райки осоловело, как от бутылки, та головой совино завертела… Задвигались у них испуганные губы, а голосов не слышно, как если б звук был в телевизоре выключен. Другой зато голос пошёл, Митюшин:
— Мам! Мама, ты что?
Моргнула Тамара Петровна и увидела, что сидит на диване, в квартире Митюшиной и комнате своей, а на полу переливаются от люстры колкие осколки. В осколках распознала Тамара Петровна бывшее тело чашки, которая стояла всегда у неё на столике, чтоб таблетки запивать.
— Вот, Раиса Михайловна к тебе пришла, — Митюша повторил. — Ты сиди, мам, сиди, я уберу сейчас.
Осталась Тамара Петровна одна с Райкой — та отхватила себе уже кусок дивана и расселась как своя. Лицо у неё сделалось от старости желтоватое с коричневыми пятнами, точно лаваш. За большими очками прятались маленькие глаза под навесом век — никак не разберёшь с Тамары-Петровниным-то зрением, что там за взгляд, разве только направление уловишь.
— Ну, здравствуй, Томочка, — громко, не по голосу себе, Райка заговорила: считала, видать, Тамару Петровну оглохшей или умом усохшей. — Ты как себя чувствуешь?
Не хотелось Тамаре Петровне с ней говорить, но и молчать не хотелось — решит ещё Райка, что совсем плоха. Не затухло в ней ещё злое чувство, запрыгало внутри, заколотилось в стены тела — выхода, выхода дай! И сдвинула Тамара Петровна брови, насколько уж хватало бровей.
— Не хочу я, Райка, с тобой говорить, не о чем. Зачем пришла? Сама знаешь, что ты мне сделала.
Задрожали Райкины сухие глаза.
— Томочка! Да что ты такое говоришь! Что я тебе сделать-то могла?
