Ночь роя полностью

Герцил вышел через камыши на берег реки, держа Энсил на плече. Они сели там, наполовину спрятавшись, и их горестные звуки тихо разнеслись над поляной. Таша заключила Пазела и Нипса в объятия и заплакала. Смолбои оцепенело стояли, держа ее между собой. Пазел не мог точно сказать, куда делись его собственные слезы. Он только знал, как и в то утро на реке, что не может себе их позволить. Ваша работа еще не закончена. Очевидная грязная правда. Друзья погибли, а он все еще стоит на ногах. Готовит следующий ход, следующий удар под дых.

— Это была она, — продолжала повторять Таша. — Это действительно была она.

— Да, — сказал Рамачни. — Арунис, конечно, ее использовал. Но, будучи бесстрашной, она сумела обратить его пытки в нашу пользу. Даже после смерти она не отказалась от борьбы.

Неда и Кайер Виспек стояли, разинув рты. Капрал Мандрик недоверчиво покачал головой. Люди оплакивали икшель не больше, чем собаки своих блох.

Что касается Майетт, то она убежала от них всех вверх по сломанной лестнице. Глаза сухие, мысли черные. Ей было невыносимо думать о том, что они смотрят на нее. С состраданием, может быть, с прощением. Однажды она уже видела, как Герцил сломался в момент смерти Диадрелу — ее настоящей смерти на «Чатранде», которую помогла осуществить Майетт. Она насмехалась над ним, называла козлом, сатиром, сексуальным уродом. Все ради Таликтрума. И все для того, чтобы оправдать крайности, на которые он шел, мессианские фантазии, убийство его соперников, убийство его тети.

Разве ты не знала? Этот вопрос преследовал ее, не давал покоя. Разве ты не знала, что это было ложью, что таким образом Таликтрум оправдывал свое собственное насилие (я ваш избавитель, тот, кому дано видение; я сам себе причина)? Разве ты не видела этого в его жестокости, в его страхе? После каждой встречи с Диадрелу он приходил в ярость по отношению к Майетт, раздевал и насиловал ее, как маньяк, или, хуже всего, сидел, дрожа в одиночестве. Разве ты не знала, что это была ложь? Конечно, конечно. Но она умудрялась этого не знать. Она прятала это знание, черным камнем лежавшее у нее в животе, до того дня, когда сам Таликтрум больше не смог выносить эту ложь.

Наконец-то она поняла, почему он ее бросил. Таликтрум пролил кровь семьи. И каждый взгляд на Майетт напоминал ему об этом поступке. Иначе и быть не могло. Даже если он выживет, и она найдет его где-нибудь в этом огромном, порочном мире — даже тогда это останется между ними. Она карабкалась дальше, не обращая внимания на усиливающийся ветер и скользкие выветренные камни.

Пазел сидел, уставившись в огонь. Он чувствовал запах горящего Аруниса. Его тошнило, и все же он жаждал этого запаха. Никогда не могло быть достаточно доказательств того, что маг умер. Герцил и Энсил все еще сидели на берегу реки. Нипс расхаживал взад-вперед с Ташей, которая была слишком расстроена, чтобы сидеть на месте. Дасту сидел в нескольких ярдах от Пазела, тоже изучая огонь.

— Мукетч, — сказал он, — я хотел бы поблагодарить тебя.

Пазел ошеломленно повернулся к нему:

— Поблагодарить меня?

— За то, что ты сделал на башне. Ты спас нас, ничуть не меньше, чем Таша.

Пазел сглотнул:

— В процессе я убил человека.

Дасту покачал головой:

— Не человека.

Пазел вздохнул и кивнул. Совершенно верно: у тол-ченни никогда не было человеческого разума. Он родился с интеллектом животного, и его родители были такими же. Но его бабушка с дедушкой или прадедушка с прабабушкой: кем они были? Владельцами магазинов в Масалыме? Учителями, может быть? Молодоженами, мечтающими о своих детях?

Некоторые вопросы (много вопросов) лучше всего оставить без ответа.

— Ты научился кое-каким боевым приемам, — сказал Дасту.

Пазел покачал головой:

— Совсем немного, от Таши и Герцила. Я никогда не буду по-настоящему хорош.

Пазел помнил время, когда такой комплимент воспринимался бы как подарок. Когда-то он считал Дасту своим лучшим другом среди смолбоев, после Нипса. Втайне он радовался тому, что Дасту, чистокровный арквали, был свободен от презрения к покоренным расам, которым заражались так многие. Он обожал старшего мальчика. Все обожали: даже те, кто никогда не смотрел на Пазела или Нипса без насмешки.

Затем Дасту выдал их мятеж.

Конечно, они были мятежниками, Пазел и его друзья. Они встретились в темной комнате в недрах «Чатранда», чтобы спланировать свой переворот. Их истинным врагом был Арунис, но не было никакого способа сразиться с ним, не бросив вызов капитану Роузу.

Пазел многозначительно посмотрел на Дасту.

— Ты все еще считаешь, что нас следует повесить? — спросил он.

Дасту отвел взгляд:

— Я верен Арквалу. Я принес присягу моему Императору и Службе.

— Это значит да, верно?

Юноша постарше пожал плечами: