Он слышал собственный голос: тот звучал так, будто Джудит для него уже потеряна. Протянул руку, однако ее рука непроизвольно отдернулась. Если он сейчас даст ей уйти, то больше никогда не увидит. Если в эту секунду она поднимется с дивана, а он ее не удержит, то потеряет ее навсегда. Он заметил, как она бросила взгляд на наручные часы, прикидывая, сколько еще времени сможет ему уделить, просчитывая свой побег. Time on our hands. В ближайшие полчаса он должен добраться до дома, позвонить на работу, поговорить с детьми, предстать перед вопрошающими и обвиняющими взглядами свекра и свекрови, принять душ, переодеться в чистое, а потом сесть за руль и поехать обратно в Сьерру, в санаторий, где, возможно, уже пришла в себя Адела и где несет свою бессонную вахту ее брат-охранитель со своими слабыми легкими под накачанными мышцами, вооруженный яростью страж, что точно так же время от времени поглядывает на часы, измеряя глубину дополнительно нанесенного ему оскорбления.
— Мне нужно идти. Студенты ждут. Меня и своих выпускных оценок.
— Скажи, когда я снова тебя увижу.
— Тебе следует заняться своей женой.
— Не называй ее моей женой.
— Я буду называть ее твоей женой до тех пор, пока ты будешь на ней женат.
— Она всего лишь хотела нам отомстить. Сделать нам больно.
— Она без ума от тебя. У тебя что, глаз нет? Говоришь, что ты ей не нужен, что для нее важны только брак и соблюдение приличий. Ничего ты не понимаешь.
— Уйдешь — я умру.
— Не будь таким ребенком.
Она сказала childish: тридцатидвухлетняя женщина смотрела на почти пятидесятилетнего мужчину с иронией и недоверием, какими могла бы наградить театральные восторги по уши влюбленного в нее ученика. И повторила своим иностранным, воплощенным в родном языке голосом и в стремительных жестах из другой жизни, в которой ему не было места: «I really have to go»[35], туша в пепельнице сигарету и собирая вещи, словно она не в Мадриде, а в Нью-Йорке, словно уже вернулась домой, уже живет в ином ритме, на другой скорости, где нет ни промедлений, ни долгих раздумий, действуя с сухой и вызывающей прямотой — одной из многочисленных ее черт, в последнее время отставленных вместе с тем уличным, в ритме джаза, говорком, от которого она отказалась, чтобы ему легче было ее понимать. Он терял ее — когда она на глазах у него энергично поднималась, круша все его надежды себя удержать: волосы ложатся на скулы, когда она, уклоняясь от поцелуя, отворачивается, такая же далекая от него, как и от блеклого интерьера кафе, от официантов, что глядят ей вслед и видят, как она удаляется энергичной походкой, будто специально созданной для метрополии, не терпящей расслабленности провинциальной столицы, не терпящей бесцветных чиновников и продажных или трусливых парочек за соседними столиками. Поднявшись, она одарила его ослепительной улыбкой, только сильнее ранившей тем, что улыбались губы, но не глаза. Это была улыбка, перечеркнувшая ее положение доступной ему любовницы, возможность встретиться с ней этим же вечером в доме мадам Матильды, увидеть, как она идет навстречу ему в теперь уже изумрудной тени аллей Ботанического сада.
— Когда я снова тебя увижу?
— Дай мне немного времени. Не звони. И не преследуй меня.
— Я не могу без тебя жить.
— Не надо лжи.
— Скажи, что мне сделать.
— Поезжай в санаторий, позаботься об Аделе. Произнесенное вслух имя подчеркнуло реальность: делать вид, что ее не существует, уже невозможно. Он смотрел Джудит вслед, смотрел, как она выходит из кафе, смотрел на немыслимо прямую спину, на платье, обхватывающее ее стройную фигуру и разлетающееся внизу, чуть ниже коленок, на слегка склоненную к плечу голову, на каблуки ее черно-белых туфелек, звонко цокающих по грязному полу кафе. И не мог видеть ни дрожащего подбородка, ни откидывающей волосы руки, ни мокрых глаз, которым после сумрачного кафе станет больно в потоках солнечного света летнего утра, в полушаге от финала и катастрофы, думает он теперь, двигаясь в поезде вдоль берега реки Гудзон с лицом, прижатым к дрожащему стеклу вагонного окна, от катастрофы, избегнуть которой невозможно, и ни один из них не знал тогда, что это горькое, без церемоний, прощание станет для них последним.
