Она слышала дребезжание стекол входной двери в кафе и тут же поняла, что это он, но предпочла не поднимать головы, опасаясь увидеть в его глазах раскаяние и безмерную усталость бессонной ночи, но самое главное — тлеющие угли прежнего пламени, уже постепенно угасавшего, в чем ни один из них двоих себе еще не признался. Их страстная взаимная любовь обернулась человеческим жертвоприношением. Их время вышло, оно осыпалось, как замок из песка, с последней их ночи в доме на море. Спасаясь от тоски бегством к возрожденному желанию, от желания — к бессоннице, мучаясь ожиданием понедельничного рассвета, когда расставание окажется намного горше, чем прежде, именно по той причине, что больше времени прожито вдвоем. Пришла пора платить по счету, только они еще не знали сколько; любовь их была вскормлена ценой гибели другого человека. Не отрывая глаз от мраморной столешницы, с дымком сигареты возле щеки, Джудит рисует в своем воображении боль другой женщины — нож, которым лично она, собственными руками, тупо и настойчиво бьет той в живот. Перед ней — Игнасио Абель: галстук съехал на сторону, шляпа в руке, он не решается сесть, словно сомневаясь, что имеет на это право. Обретенное в миг ослепительной вспышки так же легко и теряется. Блеск желания в глазах гаснет так же быстро, как загорается. После бессонной ночи в санатории Игнасио Абель вернулся на машине в Мадрид — времени принять душ и сменить белье не было, так что грязные волосы прилипли к черепу, щеки подернулись тенью щетины, подбородок обвис, а размякший от жары лоб пересекла вмятина от шляпы.
— Давно ждешь?
— Не знаю. Не смотрела на часы.
— Раньше приехать не смог.
— Разве ты не должен был с ней остаться?
— Она уже вне опасности. Поеду туда вечером. Пока что она без сознания.
— Мы едва не убили ее — ты и я. Это ж мы толкнули ее в воду. — Пока что не установлено, что это не несчастный случай.
Никто не видел, как она прыгнула. Она была на каблуках, бетон у кромки воды мокрый. Могла и поскользнуться.
— Тебе и вправду хочется так думать? — Теперь Джудит смотрела на него, смотрела очень внимательно, вперив светлые, широко распахнутые глаза, смотрела не мигая — юная и чужая, без капли терпения и снисхождения, без малейшего желания принять обман, сгладить не на пустом месте возникший стыд. — Ты сам смог себя в этом убедить или ради меня стараешься?
Голос ее тоже стал другим: выше тоном, с нотками колкости или сарказма, и от него веяло таким же холодом, как и от блеска незнакомых глаз, от новой твердости ее тела, исключавшей близость. Однако ему уже случалось слышать этот тон — он проскальзывал, когда она раздражалась, и приходилось видеть этот взгляд — внезапное переключение с интимности на холодность женщины родом из другой страны и другого языка: внезапно она пряталась, уходила, словно захлопнув дверь и повернув ключ. Возможно, то, чего он так боялся, началось не сейчас, не в этот момент он начал терять ее, не по причине случившегося с Аделой несчастья, — быть может, они начали терять друг друга раньше, какое-то время назад, измученные своим подпольным положением, необходимостью лгать и скрываться, потрепанные ходом вещей, оказавшись недостойными той любви, что покидает их так же беспричинно, как в тишине и безмятежном покое неожиданно взмывает в небо птица — той самой любви, что несколько месяцев назад свалилась на них, когда ни тот ни другой ее не искали и ничем не заслужили. Вдруг стало невозможно продолжать жить: выйти через какое-то время из кафе, как два незнакомца, оказаться лицом к лицу с резким мадридским утром, свернуть за угол и, быть может, больше никогда не встречаться.
— Ты ни в чем не виновата.
— Конечно, виновата, как и ты. И даже больше, чем ты, потому что я — женщина. Она мне ничего плохого не сделала, а я ее чуть не убила.
— Она сама решила сесть в поезд и броситься в воду. Это не спонтанно принятое решение. Ей хватило времени все продумать. Она переоделась. Взяла перчатки, надела жемчужное колье. Накрасила губы.
— Разве кому-то стало бы легче, спрыгни она с балкона в домашнем халате?
— Могла бы хоть о детях подумать.
— А ты о них думал?
— Я не пытался оставить их без отца.
— Они что-нибудь знают?
— Вчера вечером к нам приехали бабушка с дедушкой и остались на ночь. Детям мы сказали, что мать упала в обморок на улице и сейчас им нельзя ее видеть, потому что она проходит обследование.
— Они сообразительные. Так что обязательно что-нибудь заподозрят. Как ты поступил с письмами?
— Не беспокойся. Я запер их на ключ.
— Ты и раньше так говорил.
— Больше такого не повторится.
— Я хочу, чтобы ты их сжег. Хочу, чтобы ты обещал мне спалить их. И письма, и фотографии.
— И что мне тогда от тебя останется?
