Прижимаясь к стенам домов, одинокая фигура скользит в слабом свете луны по улицам города, где окна плотно закрыты ставнями и не горят фонари, города, открытого всем опасностям, города, который в мрачном напряженном молчании ожидает наступления холодов и, возможно, войск противника: шляпа надвинута на глаза, походный плащ на плечах, чемодан в руках, шаги решительные, но крайне осторожные, все внимание — на любой подозрительный шорох, но в слух врывается бой часов на башне, свидетельствуя о том, что времени еще предостаточно и что он вполне успевает прибыть в назначенное место возле вокзала Аточа, где пропуск, подписанный доктором Хуаном Негрином, позволит ему занять место в кузове грузовика, что отправляется в Валенсию с грузом неких официальных бумаг в сопровождении людей в военной форме. Вначале ему стоит немалых трудов привыкнуть к постоянной неопределенности, к попыткам худо-бедно поспать, пытаясь хоть как-то укрыться от холода, чемодан — под головой, все тело содрогается в кузове от тряски на ухабах и когда тормоза — в пол, или на деревянной лавочке, или на холодном мраморном полу в зале ожидания на вокзале, куда все никак не может прийти поезд; открывать на рассвете глаза и не иметь представления, где ты находишься; не знать, удовлетворят ли твои документы проверяющего полицейского или жандарма, пограничника или таможенника, так придирчиво и бесконечно долго их изучающего. Каждое следующее отправление транспорта становилось облегчением, почти всегда — концом непредсказуемого по длительности ожидания; но каждое прибытие, каждое приближение к новому пункту назначения сопровождалось тревогой, перераставшей в тоску. Терпение — чистой воды инерция, многократно усиленная усталостью: очереди людей, ожидающих открытия окошка, где каждый путешественник будет допрошен, а багаж — тщательно обыскан человеком в форме, который один за другим переберет каждый предмет одежды, каждую туалетную принадлежность и каждый самый банальный сувенир. В залах ожидания, на пропускных пунктах и пограничном контроле Игнасио Абель оказывался включен в новую для себя разновидность рода людского, до сих пор совершенно ему чужд ую, если не считать знакомства с профессором Россманом: транзитные пассажиры, сообщество людей с обшарпанными чемоданами и сомнительными документами, кочевников со стоптанными каблуками, паспортами, испещренными множеством разных штампов самого подозрительного вида. Поезд, в который он сел в Барселоне на второй или третий день своего путешествия, прибыл в Портбоу к ночи, и теперь пассажиры молча сходили на перрон и выстраивались в очередь перед будкой возле пограничного шлагбаума. За ним топтался французский жандарм в коротком непромокаемом плаще — защите от моросящего дождика. В нескольких шагах от французского флага повешен не флаг Испанской Республики, а другой, красно-черный — огромное полотнище с анархистскими символами по центру. Что бы сказал Негрин, если б своими глазами увидел эту наглую подмену, если б ему самому пришлось отдать для проверки собственное удостоверение депутата и дипломатический паспорт в руки двух милиционеров с маузерами на поясе и патронными лентами через грудь, с красно-черными платками на шее и бакенбардами благородных разбойников с романтической литографии, по очереди осуществляющих контроль всех пассажиров поезда. Игнасио Абель еще в вагоне на всякий случай снял галстук и убрал шляпу в чемодан. Он еще не достиг требуемых высот в новом для себя качестве человека, привычного к ожиданию и терпению, к унижению и смирению. Так что он протянул свой паспорт, раскрытый на странице с фотографией, предварительно заглянув в глаза милиционеру — маленькие, красные. Милиционер посасывал погасшую сигарету, столь ленивый или усталый, что не пытался ее зажечь. На лавке возле стены плакала женщина: ей было отказано в пересечении границы. Сидела под красочным плакатом, на котором крестьянская нога, обутая в альпаргату, давит гидру с тремя головами: Гитлера, Муссолини и епископа. Другие путешественники поглядывали на женщину без единого слова, без следа сочувствия на лице, отводя глаза, когда она поднимала голову, словно опасались ее горем заразиться. Смертельно уставший милиционер выплюнул окурок и, послюнявив пальцы, принялся листать страницы паспорта Игнасио Абеля. Он и помыслить не мог, сколько еще подобных проверок ему предстоит пройти в ближайшие недели, сколько раз пытливый взгляд будет отрываться от фотографии в паспорте и придирчиво изучать его лицо, словно есть необходимость в установлении подлинности каждой его черты, как будто недостаточно фотокарточки и абсолютной прозрачности данных, вписанных в этот документ, пока еще не настолько измятый и заляпанный неловкими или грязными руками, чтобы полностью сбросить со счетов вероятность обмана, необходимость ареста или, возможно, всего лишь временного задержания, вполне достаточного для того, чтобы подозрительный иностранец пропустил последний поезд, опоздал и еще больше вымотался в этом путешествии, в своем бегстве. Со временем он изучил все варианты и выделил общие черты: нарочито усталый вид, который странным образом несет в себе угрозу, заторможенная покладистость, сухость размашистого шлепанья печатью, постановки штампа с датой въезда или выезда, манера задавать вопросы очень тихо, усугубляя трудность понимания и языковой барьер. На каждом пограничном переходе он физически чувствовал, как искажается его лицо при очередной встрече с инквизиторством пограничников и как в то же самое время меняется его лицо на фотокарточке в паспорте, все более отдаляясь от реальности, становясь лицом из совсем другого времени, лицом человека, который так бездумно далек от ближайшего будущего.
