В светозарных и хрупких сновидениях проведенных в пути ночей Игнасио Абель вновь проживал их первые встречи с их первоначальной невинностью райского сада, когда им казалось, что на всем белом свете, кроме них двоих, никого нет, что мир столь же лишен присутствия других людей, как и земной рай. По мере того как он терял все, что у него было, как таяли его деньги, как затиралась одежда и отменялись самые безотлагательные гигиенические привычки, в той мере, в какой он привыкал или смирялся с мыслью, что его путешествие никогда не кончится, Игнасио Абель все явственнее ощущал возле себя призрачное присутствие Джудит Белый: он просыпался от беспокойного продолжительностью в несколько минут сна на вокзале или в каюте с бесценным трофеем — услышав ее голос или ощутив прикосновение ее розовых сосков; несколько секунд он смотрел, как она идет навстречу ему сразу в двух параллельных временных планах: в воспоминании и в наложившемся на него, словно кадры фотопленки, настоящем. Однажды ночью он проснулся и долго не мог понять, где он и что происходит. В полной темноте, покачиваясь ритмично, мягко, без единого звука, в полной уверенности, что он в миллиметре от извержения семени, погрузившись в воспоминание об одном из сплетений английских и испанских слов, что были не менее сладостны, чем смешение пота, слюны и телесных соков: «Гт coming[37], кончай и ты — как ты говоришь, Гт coming now». Призрачный свет, падающий из иллюминатора на койку, помещает его в пространство, но не в некую точку на векторе времени. Сейчас он с одинаковым успехом мог пробудиться после нескольких часов сна или минутной дремы. Теперь сна не было ни в одном глазу, усталости тоже. В первый раз не тряслись мелкой дрожью листы металла, до слуха не долетал тяжелый ритм машин. Набросив поверх пижамы плащ, он прошел по узким, плохо освещенным коридорам, в которых не было ни души, и поднялся на палубу. Ощущение внезапного просветления и физической легкости было не менее сильным, чем сходство со сном в этой царившей кругом тишине и полным его одиночеством. Он оперся о балюстраду, однако не смог разглядеть ничего, кроме гирлянд огоньков над палубой, свет которых размывался густым, но не холодным туманом, неподвижно повисшим в тихой безветренной ночи. Изредка далеко внизу слышался слабый плеск воды, бьющейся о корпус, и откуда-то издалека доносился басовитый голос другого судна, позволяя слуху оценить ширь невидимого глазу пространства. А еще где-то поблизости слышался звон, и он не мог быть ничем иным, кроме как звоном церковного колокола, который монотонно повторяет один и тот же перезвон, похожий на приглашение к мессе или чтению вечерней молитвы, плывущий в вечерних сумерках над столицей какой-нибудь испанской провинции. Слух постепенно приноравливался к далеким звуковым сигналам, а зрачок — к медленному разжижению темноты. Совсем близко раздавались голоса, но увидеть никого не получалось. И только спустя несколько минут стал он различать силуэты опершихся о балюстраду людей, невидимых ранее из-за тьмы и густого тумана. Наброшенные на ночные рубашки и пижамы пальто; руки, вытянутые в том направлении, где он пока ничего не мог разглядеть. Постепенно слух стал различать и глухой непрерывный гул, поднимавшийся, казалось, из самого глубокого трюма. Но он угасал, и вновь возвращалась тишина, а с ней — все более явственно слышные голоса и плеск воды о корпус; голоса эти становились все более отчетливыми, как и лица, освещаемые вспыхивавшими на миг зажигалками и красными кончиками зажженных сигарет, те лица, что стали такими знакомыми после недели морского путешествия. С одной стороны виднелась длинная цепочка мигающих огоньков, с другой — высокая компактная тень, похожая на базальтовые береговые утесы, едва различимые в тумане, черная на темно-сером фоне, почти полностью с ним сливавшаяся, только теперь этот фон был продырявлен созвездиями, а сплошной рокот набирал силу, распадаясь на отдельные звуки. Именно слух, а вовсе не зрение позволил понять, что там, за туманом, — Нью-Йорк, что сплошной шум состоит из резких звуков клаксонов, внезапного перестука колес поезда по металлическим мостам, гудков судов и фабрик. В тающем тумане глаз понемногу стал различать вертикальные линии города, будто проступающие черты желанного лица. Прибытие в Нью-Йорк оказалось сопряжено для него, как ни странно, с трепетом от предвкушения физической близости Джудит Белый, каким-то странным, неподвластным доводам разума убеждением, что она должна ждать его возле причала, что она непременно появится вдруг в холле гостиницы, в дальнем конце улицы или на аллее в парке, как столько раз являлась его взору в Мадриде. Нью-Йорк был связан с Джудит Белый столь прочно, что приехать сюда и не встретиться с ней казалось ему совершенно невозможным. Вместе с желанием вернулся и страх — страх перед бескрайним пространством, где так легко затеряться, перед портом, ведущим в мир, который по мере таяния тумана становился все шире и объемнее. Церковный колокол оказался пляшущим на волнах буем — тревожным сигналом в густом тумане. Встающие из воды утесы с высокими вершинами обернулись городом, а стального цвета море и терявшиеся вдали берега оказались рекой. Нужно было снова проверить все документы, подготовиться к очередному скрупулезному допросу под презрительно-враждебными взглядами, возможно в сопровождении грубых жестов, к терпению и унижению. Среди заспанных людей, уже заполнивших всю палубу, Игнасио Абель узнавал изможденные лица, что походили на его собственное — лица беженцев из Европы: плохо выбритые подбородки людей с чемоданами, перевязанными веревкой, тех, кто нервно проверяет свой бумажник с документами. Как же отличались они от других пассажиров — путешественников по доброй воле и бизнесменов, обладателей надежных паспортов, ни у кого не вызывавших подозрений. Возможно, стоит лишь оказаться по ту сторону границы вместе с ними со всеми, и больше не будет возможности вернуться.
