В первые ночи своего путешествия он понял то, о чем не имел ни малейшего представления прежде: что его любовь к Джудит Белый, уснувшая в Мадриде летаргическим сном вследствие неотвратимости потери и безотлагательной странности нового, пришедшего с войной мира, вдруг с новой силой возродилась, как только он покинул Испанию. Не сразу: сначала в снах, потом в их осознании, в печальных пробуждениях, когда он вдруг оказывался один, без нее, а ведь еще секундой ранее обнимал ее в своем сновидении, видел ее — высокую, обнаженную: вот она стоит перед ним или идет к нему, вот его кожи сперва коснулись ее кудри, потом — губы. В тех же поездах, в которых он теперь колесил, Джудит проехала всю Европу, прежде чем они познакомились, и как он теперь полагал — или надеялся — не будет совсем невероятным, что он встретит ее в толчее какого-нибудь вокзала, на одной из парижских улиц или в каком-нибудь кафе какого-нибудь портового города, откуда курсом на Америку отправляются трансатлантические лайнеры. Из его меланхоличной памяти Джудит Белый перемещалась в неизбежность будущего: не только того будущего, которое разворачивалось перед ним, но и другого — призрачного, так и не ставшего явью путешествия в Америку, которое они вместе планировали, но не смогли воплотить в жизнь, и это будущее так и зависло между воспоминанием и воображением, словно неподвластный течению времени мираж. Желание, ожившее в снах, своим побочным эффектом, весьма разрушительным, имело ревность: встречалась же она с какими-то мужчинами до него — молодая и свободная, ослепленная Европой женщина, которая так же легко забывает о собственной привлекательности, как и не понимает, какие мысли о ней могут возникнуть в головах особей мужского пола, принимающих свойственную ей американскую раскованность за доступность; с кем она сейчас, уехав из Мадрида, освободившись не только от любви, но и от вины и низости обмана? «Если бы твоя жена умерла, если б она утонула в том пруду по нашей с тобой вине, я бы ни за что этого себе не простила».
