И вот он снова готовится к очередному прибытию, с опаской поглядывая на униформу контролера, который громко объявляет название ближайшей станции, сильно растягивая гласный первого слога, как какой-нибудь попрошайка или уличный торговец: «Ра-а-айнберг», и с внезапной любезностью поторапливает пассажиров, призывая их заранее приготовиться к выходу и не забывать в вагоне свои вещи, — служака в мундире и фуражке, в кои-то веки не отдающий распоряжений и не требующий предъявить документы. Чемодан готов, бумажник на месте, надежно спрятан во внутренний карман пиджака, паспорт — в другом кармане, его наличие, ощутимое сквозь ткань рубашки, уже так привычно, левое колено подрагивает от нервного ожидания, правая рука ощупывает лицо, находит колкость проступившей щетины, усиливая неуверенность Игнасио Абеля относительно своего облика, что особенно нежелательно теперь, когда предстоит явиться пред оценивающие взгляды незнакомцев, что будут ждать его на перроне: нечистый костюм, мятый плащ, рубашка с пятном от кофе — от него ему так и не удалось избавиться, на ногах ботинки, их следовало бы почистить сегодня утром, когда, при выходе из отеля, к нему с широкой, полной сарказма улыбкой обратился чернокожий чистильщик обуви, сказав фразу, которую ему удалось расшифровать лишь пару секунд спустя: You should be ashamed of the shoes, man[38]. Некоторые пассажиры уже поднялись со своих мест и направились к выходу, остальные продолжают сидеть, как будто у них в запасе еще полно времени, впрочем, они, наверное, выходят вовсе не здесь, но ему-то точно уже нужно вставать, поскольку на этой станции поезд стоит совсем недолго. Нежелание совершать какие-либо действия, внезапно свалившаяся на плечи усталость, тяжесть в затылке, судорога в пальцах, которым вновь предстоит сжимать ручку чемодана, ноги, онемевшие после более двух часов неподвижности, опухли в разбитых ботинках (практически неузнаваемых, однако когда-то, в его прошлой жизни, сшитых вручную на заказ), упадок сил как раз перед тем самым прибытием, которое так долго откладывалось и знаменует собой окончание путешествия, но, вероятно, не бегства и уж точно не дезертирства. Столько потрачено усилий, чтобы добраться сюда, но единственное, чего ему и вправду сейчас хочется, — еще хоть немного задержаться в дороге, хоть на несколько часов, пожалуй на целую ночь, и избавиться от необходимости двигаться, что-то говорить, восстанавливать утраченные контакты с людьми и снова становиться тем, кем он почти перестал быть в последние недели и месяцы, вновь подвергнуться пытке ответов на неизбежные вопросы: как прошло путешествие? вы, полагаю, очень устали? как там сейчас в Мадриде? вы в первый раз в Соединенных Штатах? Он что угодно бы отдал, лишь бы ближайшая станция не оказалась конечным пунктом путешествия, лишь бы хоть ненадолго остаться в этом вагоне: затылок на спинке сиденья, лицом к стеклу, следить, как за окном проплывают расцвеченные осенними красками леса и река, время от времени замечая огонек на пристани, в окошке одинокого дома, защищенного от внешнего мира, несмотря на большие окна без решеток и даже занавесок, того дома, в котором смогут уединиться любовники, или женщина с детьми услышат свисток поезда и сразу поймут, что папа идет по петляющей между деревьев тропинке и через несколько минут будет дома.
