Игнасио Абель вторгся в спокойствие его комнаты, принеся с собой спешку улицы, активной жизни, словно, открыв дверь, впустил поток холодного воздуха. Морено Вилья заметил, как посетитель окинул взглядом беспорядок комнаты, которую никто не убирал, эдакий гибрид студии художника, библиотеки эрудита и логова холостяка: картины, прислоненные к стенам, рисунки, кое-как сложенные стопками на полу, тряпки в пятнах краски, открытки, беспорядочно пришпиленные к стенам. Костюм Игнасио Абеля с широкими брюками и двубортным пиджаком, его шелковый галстук, сверкающие крепкие ботинки, хорошие наручные часы заставили его почувствовать всю бедность собственного внешнего вида: блуза в пятнах краски, парусиновые туфли, в которых он обычно занимается живописью. Однако Морено Вилье, который, быть может, провел слишком много часов своей жизни с людьми моложе себя, было приятно, что Игнасио Абель примерно того же возраста, что и он сам, а особенно — что не старается изображать молодость. Но знакомы они были лишь шапочно:
Абель тоже принадлежал к миру других, тех, у кого карьеры и проекты, тех, кто способен действовать, пышет практической энергией, которой у него самого никогда не было.
— Вы работали, а я вас прервал.
— Не беспокойтесь, друг мой Абель. Я весь день провел один, и у меня уже появилось желание с кем-нибудь побеседовать.
— Я отвлеку вас всего на несколько минут…
Гость посмотрел на наручные часы, чтобы точно знать, сколько времени здесь проведет. Развернул бумаги на столе, откуда Морено Вилья убрал вазу с фруктами, на которую Абель бросил быстрый заинтригованный взгляд, а потом сразу в другом направлении — на почти чистый холст, где единственным плодом нескольких ленивых часов созерцания была пара линий углем. Активный человек, регулярно сверявшийся с ежедневником и звонивший по телефону, водивший автомобиль, работавший по десять часов в день над созданием Университетского городка, недавно закончивший крытый муниципальный рынок и общественную школу, он интересовался деталями: сколько должна длиться его лекция, на каком проекторе можно будет показывать фотографии, сколько афиш напечатали, какое количество приглашений роздали. Морено Вилья наблюдал за ним со своего берега времени, импровизируя ответы на вопросы о том, чего он не знал или о чем до сих пор не думал. Игнасио Абелю, чтобы оказаться там, где он есть, при весьма средних стартовых условиях нужна была чрезвычайная целеустремленность, душевная и физическая энергия, сквозившая в движениях и чрезмерной сердечности, как будто в каждый момент, перед каждым человеком он прикидывал, насколько важно показаться приятным. Быть может, его, Морено Вилью, жизнь никогда не заставляла слишком напрягаться, и от этого происходили склонность к апатии и легкость, с которой он менял цели и признавал поражение; лень наследника скромного состояния, все же позволявшего жить, не прилагая особых усилий, главное — не стремиться к большему, уютно погрузившись в сонную инертность, в безволие среднего класса испанской провинции. Он глядел на золотые часы, на манжеты Игнасио Абеля, на колпачок его авторучки, выглядывавший из верхнего кармана пиджака рядом с кончиком белого платка с вышитыми инициалами. Его гость выгодно женился — Морено Вилья слышал об этом от кого-то в Мадриде, где все про всех известно, — на женщине немного старше себя, дочери какого-то влиятельного человека. В комнате Морено Вильи посетитель занимал гораздо больше места, чем ему физически причиталось: портфель из хорошей мягкой кожи, полный бумаг, требующих срочных решений, листы с планами зданий, которые, наверное, строят прямо сейчас, золотые запонки на широких манжетах рубашки — нетронутая энергия после стольких часов работы, звонков телефонов, быстрых разговоров, резких действий, распоряжений, ощутимо влияющих на усилия других людей и форму, которую постепенно приобретал этот новый, такой современный город, возникший на другом конце Мадрида из ничего.
