Мысль пронеслась в голове, как будто кто-то шепнул ему на ухо: «Они здесь, они еще не ушли». Он инстинктивно прижался к стене, возле ног повешенного. Нащупал за спиной шершавые доски: дверь. Скользнул внутрь, оказался в каком-то тамбуре. Конюшня. Нога погрузилась в навоз. Крупная курица высокомерно взирает с покрытого сеном мешка с зерном. «Мы заблудились, мы за линией фронта». Не было ни явных признаков, ни границы. Мадрид внезапно сделался так же далек, как Америка. Они идут вперед, убивая: методично уничтожая все живое, с эффективностью, не знающей ни сострадания, ни усталости, остановить которую никому не подвластно. Они наткнутся на их грузовичок и за пару секунд скосят пулеметной очередью тех трех мальчишек, что играют в войнушку, да и беднягу Мигеля Гомеса в придачу: этот и пистолета из кобуры вынуть не успеет. Косой луч солнца пролег на полу конюшни: его пересекает чья-то тень, потом еще одна. Игнасио Абель хорошо слышит легкое побрякивание металла, характерное для вскинутого на плечо ружья. Затем — звук заводящегося двигателя, ржание лошади, стук копыт: вначале по брусчатке, потом дробью по земле. В тишине минуты растекаются вширь, уподобляясь времен и сновидений. Его охватывает страх, что услышанный им звук работающего двигателя — это звук их машины. «Но Мигель без меня ни за что не уедет». Он выходит на улицу, прижимаясь к шершавой известковой стене — кровь на ней уже потемнела. Дойдя до угла, из-за которого торчали ноги убитого, он слышит за спиной звук передернутого ружейного затвора и хриплый голос: «Стоять!» Страх больным уколом пронзает позвоночник. Он медленно поворачивает голову назад и видит, что целится в него не кто иной, как один из троих милиционеров, тот самый, на котором синий комбинезон и двуцветные городские ботинки, и тот так же бледен в режущем глаза полуденном свете, как и мертвец на земле, и так же напуган, как и он сам, и так же неузнаваем.
— Дон Итнасио, — раздается голос Мигеля Гомеса, — куда ж это вы подевались?
Они ехали по каким-то богом забытым дорогам, понятия не имея, приближаются к врагу или удаляются, находятся ли они по ту сторону подвижной линии фронта или по эту, не попадут ли с минуты на минуту в какую-нибудь засаду. Пустые поля пугали сами по себе. На перекрестках нет указателей. Они пробовали ориентироваться по солнцу и двигаться на север, однако все дороги вели к западу и к югу, но как раз в той стороне — Талавера-де-ла-Рейна, откуда наступает враг. Где же в таком случае они оказались, заехав в тот безымянный поселок? То, с чем они едва там не столкнулись, это, по-видимому, не регулярная воинская часть, а то ли передовой отряд, то ли, как и они, какое-то заплутавшее подразделение. «Той женщине нос и уши отрезали», — произнес Мигель Гомес. До или после того, как изнасиловали. Машину вел теперь Игнасио Абель. Мигель особо не спорил: чуть пристыженный, но с облегчением в сердце, он откинулся на спинку сиденья, держась за ручку дверцы, чтобы хоть как-то смягчить толчки и подскоки на твердокаменных грунтовых дорогах, покрытых толстым слоем пыли, которые все никак не выводили их на шоссе в Мадрид, и снова и снова, в приступах накатывающей тошноты вспоминал плоское, без носа, лицо женщины и огромные посинелые ступни мужчины, вздернутого на лебедке сенного сарая. Двигатель дрожью и хриплым рыком отвечает на движение ноги, которая жмет на педаль газа. Скоро мотор перегреется, снова станет парить. Прибавить скорости, выжать максимум из простенького механизма машины: еще быстрее, но вот куда? в каком направлении? По высохшей равнине, где нет никого, совсем никого, словно в стране, обезлюдевшей после повальной эпидемии или покинутой всеми перед грядущей катастрофой, где остались только бесплодные поля, одинокие домики с прохудившейся крышей и виноградники, уходящие вдаль, сливаясь на горизонте с красноватого цвета землей.
— Да они чудом нас не заметили. А этим идиотам хоть бы хны — гогочут над своими шутками.
— Может, они подумали, что нас намного больше, и просто сбежали. Их было, судя по всему, совсем мало.
— Ну и страху же я натерпелся, когда вы пропали, дон Игнасио. Как бы я потом отцу в глаза смотрел, если б с вами что-нибудь да приключилось?
