Неведомое ему название этого поселка лишь подчеркивает в памяти Игнасио Абеля статус призрака. При въезде в местечко обнаружился источник воды с кранами, возле которого Мигель Гомес и остановился. Трое милиционеров энергично выпрыгнули из кузова и принялись разминать затекшие руки и ноги, с шуточками разбирая и прикуривая сигаретки. И кому только пришло в (олову отправить их за какими то картинами, словно работников транспортной конторы, вместо того чтобы послать бить фашистов? Эти парни моментально забыли о пережитом ужасе, явленные им воочию смертельная опасность и чужая гибель не оставили в их душах сколько-нибудь заметного впечатления. Война для них вновь сделалась увлекательной экскурсией, воображаемым приключением. Рядом с ними Мигель Гомес всегда будет трусом: эдакий увалень, против которого с легкостью объединятся и выступят остальные, тем, кому суждено быть вечным объектом их шуточек. Его пока не трогали исключительно потому, что рядом стоял Игнасио Абель. «И что же мы будем теперича делать, товарищ? Вернемся в Мадрид и без картин, и даже без парочки изменников на своем счету?» Они принялись напоказ целиться из ружей: один театрально заламывал руки, разыгрывая что-то среднее между расстрелом и сценой из фильма про ковбоев. Каждый из этой троицы мог похвастаться экипировкой с намеком на военную форму: парень в настоящем военном комбинезоне был обут в двуцветные гражданские ботинки; на другом был пиджак и брюки обычного конторского служащего, зато на голове красовалась пилотка с красной кисточкой; тот же, кто совсем недавно в панике колотился в заднее стекло кабины, теперь задумчиво посасывал зубочистку, опираясь на мушкетон, окончательно устаревший, судя по всему, еще к началу войны 1914 года. Единственная улица поселка почти сразу за источником загибалась, сворачивая к крошечной площади с галереями и церковной колокольней. Здесь не было ни единого дерева, ни пятнышка тени. Игнасио Абель подошел к воде, умыл лицо и вытер его носовым платком, который утром он не забыл аккуратно вложить в верхний кармашек пиджака. Мигель Гомес отвинтил пробку радиатора: сначала нужно дать мотору остыть, потом можно заливать воду. Огромное пятно пота расползлось на всю его спину. Милиционеры достали провизию и мех с вином. Прислонив ружья к стенке источника, они тут же, на солнце, уселись обедать и принялись толкать друг друга локтями, требуя себе мех с вином, отказался от которого только Мигель Гомес. «Боится, видать, захлебнуться, ежели вдруг попробует!» Игнасио Абель отошел, сгорая от нетерпения побыть одному и найти хоть кого-то, кто объяснил бы, куда они заехали и по какой дороге можно поскорее добраться до Мадрида. Он уходил все дальше от источника, но в полной тишине все так же явственно слышалось и журчание воды, и хохот трех милиционеров. Посреди улицы что-то лежит — швейная машинка. Немного дальше — женская шаль, потом — открытый чемодан со столовыми приборами, судя по виду серебряными, и пачками каких-то бумаг, похожих на документы. Стукнув пару раз дверным молотком, он толкнул приоткрытую дверь одного из домов. Войдя внутрь, оказался в низенькой кухне с выпуклым, как свод пещеры, почерневшим от сажи потолком: в очаге дымились угли, на них — опрокинутый котелок. В кухне пахло вареным горохом и прогорклым салом. Что-то двигается, он видит это боковым зрением, оно внушает тревогу. Оказалось — канарейка в клетке, и она мечется, бьется о прутья. Он снова вышел на улицу, в глаза ему после сумрачного помещения больно ударил свет полуденных лучей солнца. Голосов милиционеров уже не слышно. То ли они стали говорить тише, то ли вовсе угомонились, разморенные едой и вином, устроившись подремать у каменной стенки источника, пока Мигель Гомес таскает воду для радиатора или доливает в бак бензин из канистры — во всем виноватый трудяга, который мучается в глубине души своей никчемностью, втайне пережевывая обиду на веселую леность других. Игнасио Абель собрался уже возвращаться, когда заметил, как что-то выглядывает из-за угла дома: альпаргата и край суконных брюк. И пошел туда, всем сердцем чувствуя, что скоро об этом пожалеет, но и не в силах противиться своему порыву. Альпаргата надета на ногу мужчины, лежащего у стены, испещренной следами выстрелов и брызгами крови. На нем суконные брюки, подвязанные веревкой, белая рубаха, а в груди, в искромсанной плоти со сгустками крови по краям, чернеет дыра. Этот лежит на спине, рядом с ним — еще одно тело, лицом вниз, а чуть поодаль — еще два или три, сложенные одно на другое, как тюки, и босая женщина с широкими белыми бедрами и кучей окровавленных тряпок на животе. Мухи, как пчелы над сотами, гудят над ранами, открытыми ртами и глазами. Грубоватые крестьянские лица, бледные, с серым оттенком руки. Вонь от испражнений и развороченных внутренностей сильнее запаха крови: вонь не менее мерзостная, чем от бараков дубильщиков кожи в конце Растро, на границе самых дальних окраин Мадрида. На беленой стене — вертикальная тень, ходит маятником: одного повесили на лебедке сенного сарая. Глаза повешенного вылезли из орбит, изо рта торчит распухший язык. Оба уха отрезаны. Под ногами подсыхает лужа мочи. Всего несколько минут назад она еще капала со штанов.
