Ему вспоминается Восточная площадь — тем утром, тем последним утром, когда бегство было уже предрешено и он пришел туда проститься с Морено Вильей. Исхлестанная ветром и дождем, площадь казалась еще шире, а чудовищных размеров Национальный дворец — еще более далеким в декорациях последних рубежей Мадрида, скорее серым, чем белым, на фоне поднимающихся с запада свинцовых туч и густой зелени Кампо-дель-Моро и Каса-де-Кампо, вылинявшей в тумане. В регулярных французских садах был разбит лагерь беженцев, а сами беженцы прятались от дождя под телегами или кусками парусины, натянутыми между кустами и деревьями. Зима поспешила прийти в Мадрид в середине октября, словно привлеченная приближением фронта, что медленно наползал с юго-запада, из Эстремадуры, того самого фронта, который теперь можно было увидеть с балконов дворца. Как странно — так явственно представлять себе то, чему сам я не был свидетелем, что существовало свыше семидесяти лет назад: площадь с разбитым на ней походным лагерем — палатки и шалаши посреди живых изгородей, вокруг конной статуи Филиппа IV — конь встал на дыбы, завис в сером небе и мороси, у царственного всадника в руке промокший красный флаг; Игнасио Абель пересекает площадь, вот его одинокая фигура буржуа под зонтом, вот она приближается к посту охраны, и несколько солдат в безупречной форме президентского батальона — стальные каски, портупеи, до блеска начищенные сапоги, хорошо выбритые лица — пропускают его без каких-либо иных формальностей, кроме сверки его имени с неким машинописным списком. Шаги и приказы эхом отдаются в пространстве гранитного вестибюля. Из-за застекленной дверки караульной будки несутся звуки радио и пишущей машинки, пахнет общим котлом. Без чьего-либо любезного или охранительного сопровождения он идет наверх: сперва по гранитным ступеням, потом по ступеням мраморным, однако голым, без ковровых дорожек, которые скрадывали бы стук каблуков. Он проходит через гостиные с гобеленами и часами на стенах, с толпами мифологических фигур на потолках, проходит по пустым коридорам, ведущим во внутренние дворы с каменными арками и стеклянными перекрытиями, по которым стучит дождь. Морено Вилья у себя — в маленьком тесном кабинете за низкой филенчатой дверью, похожем на конторку, доверху наполненную книгами и свертками документов, явно диссонирующим с великолепием пустынных пространств. Абель подумал, что Морено Вилья, по всей видимости, всю жизнь будет придерживаться неизменной модели рабочего кабинета: каким был его кабинет в Национальном дворце и Студенческой резиденции, таким будет он и в любом другом месте, куда ни забросит его судьба в том будущем, которое сделалось вдруг в высшей степени неопределенным. В кабинете было холодно, причем там царил тот коварный холод, что охватывает тебя постепенно, начиная с носа и кончиков пальцев рук и ног. В углу тесного помещения притулился маленький электрообогреватель. Однако дуновение теплого воздуха от него едва заметно, а спираль сопротивления светится так же тускло, как и настольная лампа на письменном столе, за которым работает Морено, с головой уйдя в документы, в свое исследование о шутах и бесноватых при королевском дворе времен Веласкеса, такой же далекий в те часы, когда он упивается научными изысканиями и насыщает свою эрудицию, от времени настоящего, как и от реальной жизни Мадрида за стенами дворца — заколдованного царства, в. котором все еще можно встретить швейцаров с белыми бакенбардами, в панталонах и чулках, где часы могут показывать время, застывшее то ли век, то ли пару веков назад. Морено носит теперь седую бородку — заостренную, как у персонажей Эль Греко. И выглядит еще худее, чем летом, а на носу у него появились очки для чтения, сильно его старившие.
— Итак, вы все же едете, Абель. Вам, должно быть, и не верится, что все документы наконец-то готовы. По вам видно: вы из тех, кто хочет уехать и способен это сделать, если позволите мне такое выражение. Я, например, даже если б мог, никуда бы не поехал.
— Вы по-прежнему ночуете в резиденции?
