«И это не говоря о других наших проблемах, дружище Абель. Например, наши милиционеры, нарядившись священниками, фотографируются на руинах спаленных церквей, и мне никаких слов не хватает, чтобы выразить, насколько эти снимки „помогают" нашему образу в глазах общественного мнения на международном уровне, стоит им только попасть в газеты. В те самые газеты, которые не желают публиковать фотографии, которые присылаем им мы — с детишками, жертвами немецких бомбардировок, у которых разворочены животы: они говорят нам, что это пропаганда. Да у нас нет людей, владеющих иностранными языками! Мы шлем за границу верных республиканцев и социалистов, думая заполнить ими вакансии после отставки дипломатов-предателей, чтобы именно наши люди поясняли нашу позицию, но скажите-ка мне, как они будут ее пояснять и какого рода переговоры смогут вести, если они экзамена по французскому и за первый класс монастырской школы сдать не смогут? И то в лучшем случае! Вот эта красавица, что со мной работает, в этом смысле — просто сокровище: говорит и пишет по-французски. Однако письма на английском или немецком мне приходится писать самому, а когда к нам приезжают какие-нибудь эмиссары или журналисты из-за границы, желающие взять интервью у члена правительства, то я — единственный, кто может выступить в роли переводчика». Вошел служащий, принес в папке документ и церемонно подал его Негрину, обратившись к нему «сеньор министр». Негрин быстро просмотрел бумагу, поставил под текстом размашистую подпись и вручил ее Игнасио Абелю: «Ну, если и с этим вас остановят, то остаются только крайние меры: на всякий случай возьмите с собой пистолет и — стреляйте», — сказал он, хохотнув. Игнасио Абель аккуратно сложил свою охранную грамоту и убрал во внутренний карман пиджака, предварительно удостоверившись, что бумага не помнется. Теперь ему вспоминается, что в тот момент, когда он покидал кабинет Негрина, охватившее его чувство облегчения от мысли, что он все-таки уезжает, было намного сильнее, чем угрызения совести и даже благодарность. В приемной перед кабинетом кишмя кишели чиновники, милиционеры и карабинеры в форме. Карабинеры вытянулись по стойке «смирно» при виде министра, который взял под руку Игнасио Абеля и повел к дверям, окинув вокруг себя всё тем внимательным взглядом, который инстинктивно подмечает непорядок и находит решения, тем взглядом, которым в прежние времена он окидывал свою лабораторию в резиденции или озирал остановленные теперь работы на стройплощадке Университетского городка. «Вы только поглядите на эти конторы, окошки, на этих чиновников в нарукавниках, на эти лица! Да здесь и пишущие машинки еще в новинку! Нам предстоит еще сделать столько всего, что никогда прежде не делалось, да еще и во время войны». «Сейчас станет просить не уезжать, — подумал Абель и внезапно испугался, ощутив чувство вины и тяжесть огромной ручищи Негрина на своем локте. — Скажет сейчас, что я-то владею иностранными языками и что мне бы следовало пойти служить Республике, как это делает он, пожертвовав своей научной карьерой — намного более блестящей, чем моя: стоит ему только захотеть, и он сможет получить приглашение в любой университет за пределами Испании, сможет спастись от катастрофы». Но Негрин ни о чем не стал его просить: проигнорировав протянутую для рукопожатия руку Абеля, он сгреб того в объятия, а потом, смеясь, сказал, чтобы тот не слишком размусоливал там со стройкой в Америке, что тот обязан как можно скорее вернуться и закончить, в конце-то концов, Университетский городок — столько руин, которые придется поднимать по новой, сказал он, что вы, архитекторы, станете у нас на вес золота. Секунду Негрин постоял в дверях, покрытых золоченой барочной резьбой, а потом развернулся и исчез в кабинете, отправившись делать свои не терпящие отлагательств дела: натянутая на спине ткань пиджака, набитые чем-то карманы, бугрящиеся мышцами плечи.
