— А куда ж мне еще податься, Абель? Это мой дом. Дом временный, но я прожил там уже столько лет, что не могу представить себя ни в одном другом месте. Гарнизон оттуда вывели, теперь там только военный госпиталь. Вы даже не представляете, как кричат эти бедные парни. Какие страшные у них раны. Вот живешь и думаешь, что хорошо знаешь, как ужасна война, но на самом-то деле ты ровным счетом ничего не знаешь, пока не увидишь все сам, своими глазами. Воображение здесь не годится — оно и бессильно, и слишком трусливо. Мы, например, смотрим кино, на наших глазах там погибают солдаты, и мы верим, что все так и бывает, что всех ждет быстрый конец: в худшем случае — кровавое пятно на груди, да и только. Но ведь есть еще кое-что — то, что куда хуже смерти. Там можно видеть парня еще живого, но без половины лица, или другого, кто остался без обеих ног или без рук, или человека без носа. Скажите мне, пожалуйста, что ж это за безумие, чему может послужить такое невообразимое страдание? Идешь и отводишь глаза, потому что если взглянешь, то подступит тошнота, и тогда ведь можно и не сдержаться. А этот смрад, боже ты мой! Вонь от гангрены и каловых масс в развороченном кишечнике. И запах крови — медсестры ведь просто накрывают лужи крови газетами или засыпают опилками. Время от времени я говорю себе, что обязан это зарисовать, вот только не знаю: как, как это сделать? Мне представляется, что даже и пытаться как-то совестно. И тогда я думаю, что никто ничего подобного не делал, никто так и не осмелился: ни немцы во времена Великой войны, ни даже наш Гойя. Гойя, конечно, подошел ближе всех, но и ему не хватило мужества. Мне уже не раз вспоминалось название, которое он дал одному из офортов «Бедствий войны»: «Невозможно видеть это». А вам, по крайней мере, видеть этого уже не придется.
Больше не надо было ждать. Прощаясь во дворце с Морено Вильей, он как будто уже отправился в путешествие, столько раз откладывавшееся из-за мучительных хлопот с документами: то не хватало какой-то печати, то подписи, то не пришло долгожданное давно обещанное письмо, где-то застрявшее или затерянное в неразберихе войны. Перед самым прощанием с Морено Вильей он получил последний из необходимых документов и теперь чувствовал присутствие его — своего хрупкого сокровища — во внутреннем кармане пиджака: это было командировочное удостоверение на бланке Министерства внутренних дел за подписью Негрина, свежеиспеченного министра, дающее ему право на проезд в Валенсию, а оттуда — во Францию по неопределенно сформулированной служебной надобности. Документ на тот случай, если вдруг возникнут неожиданные препятствия и паспорта с въездной американской и транзитной французской визами окажется недостаточно. Например, грузовик, в кузове которого он поедет до Алькасара-де-Сан-Хуан, или поезд до Валенсии, на который он там пересядет, будет остановлен для контроля каким-нибудь патрулем из тех, что, случается, пассажиров попросту задерживают или высаживают, сочтя их дезертирами из числа привилегированных барчуков или буржуев, что драпают от революции, не имея мужества выступить против врага с оружием в руках. Или же, что тоже вполне вероятно, милиционеры-анархисты на границе — а границу теперь контролируют они — возьмут да и откажутся выпускать его из страны. Так бывает, когда им что-то вдруг втемяшится в голову, сказал Негрин, и это невзирая на имеющиеся паспорта, документы, официальные письма и командировочные удостоверения, и не приведи господь, если подозреваемый станет еще и напирать на эти документы. «Мы — правительство, которого практически нет, — сказал ему Негрин, сидя в огромном кабинете Министерства внутренних дел. Наконец-то он оказался в пространстве под стать своим физическим размерам: огромный антикварный стол, широкое окно, выходящее на улицу Алькала, пушистый ковер, заглушающий шаги (кое-где потертый, местами прожженный сигаретами). — Мы отдаем приказы армии, сплошь составленной из подразделений-призраков: те немногочисленные офицеры, что сохранили верность Республике, не находят подразделений, которыми можно командовать. Беднягу Прието назначили министром военно-морского флота, однако немногие старые военные корабли, что имеются у Республики, куда-то деваются, а мы ни сном ни духом, где они.
