А штука в том, что матросы попросту перебили всех офицеров и выбросили их за борт, не оставив в живых никого, кто смог бы прочесть карту и проложить курс. Мы издаем декреты — их никто не исполняет. Да мы границы собственной страны контролировать не в состоянии! Правительства, которым сам бог велел стать нашими союзниками, не желают нас знать. Мы шлем телеграммы в свои посольства или звоним туда по телефону — а послы с секретарями вместе переметнулись уже к противнику. Мы вроде как законное правительство страны, члена Лиги Наций, но даже наши французские товарищи из Народного фронта смотрят на нас как на прокаженных. Не желают, видите ли, чтобы у них из-за нас подпортились такие блестящие двусторонние отношения с Муссолини и Гитлером, а уж тем более с британцами, а те, понятия не имею, с какой стати, презирают нас еще больше, чем этих мятежников. И не желают продавать нам оружие. У нас нет самолетов, нет танков, нет артиллерии. Есть только немного амуниции — то, что осталось после Великой войны и не пришлось ко двору воришкам-французам, которые до недавнего времени сбывали нам всякое старье. Так ведь сегодня они и этого нам не продают! Ни касок производства четырнадцатого года, ни мушкетов времен Франко-прусской войны…»
Поразительным образом трезвый взгляд на масштаб катастрофы не ввергал Негрина в отчаяние. Напротив, заставив его пережить весьма кратковременное уныние, он обеспечил ему новый приток из его неистощимых запасов клокочущей энергии. Когда Абель вошел в кабинет, Негрин с невероятной скоростью диктовал по-французски письмо своей секретарше: ходил из угла в угол, заложив руки за спину и время от времени доставая что-то из разбухшего кармана и забрасывая в рот, да так быстро, что Игнасио Абель не мог разглядеть, что это было: таблетки или кусочки шоколада. Министр прерывал диктовку, чтобы позвонить, терял терпение, когда долго не соединяли, и в сердцах швырял трубку на рычажки аппарата.
«Но даже при всем при этом мы не сдадимся, — провозгласил он, остановившись перед Абелем: выше его ростом, намного шире, с рыхлым лицом и звучным голосом. — Мы перестроим всю армию — сверху донизу. Это будет настоящая армия — храбрая, хорошо снаряженная, с армейской дисциплиной, с мускулами! Это будет армия народная, армия Республики! Нам придется покончить с тем бредом, в котором мы жили до сих пор, но ничего, реальность — лучшее противоядие от всех форм безумия. Мы жили, да и сейчас отчасти живем в сумасшедшем доме, и это вовсе не метафора из тех, что так любят наши ораторы, это — клинический диагноз. В сумасшедшем доме каждый пациент живет в собственной реальности. Пациенты сталкиваются друг с другом, беседуя сами с собой и размахивая руками, но никто никого не слышит, и бред каждого исключает бред всех остальных. Мы знаем, за что воюет наш враг, знаем, почему взбунтовались военные, но за что боремся мы — нам до конца не понятно. Да есть ли вообще эти „мы", под которым объединены все те, кто неизбежно будет расстрелян либо окажется в эмиграции, если только победят они — те, что на другой стороне? Каждый ведь по-своему с ума сходит. Дон Мануэль Асанья грезит о Третьей Французской республике. А мы с вами и еще несколько нам подобных удовлетворились бы и социал-демократической республикой в духе Веймарской. Однако ж наш единоверец, возглавивший правительство, говорит, что ему желателен Союз Иберийских Советских Республик, дон Льюис Кумпаньс{148} ратует за каталонскую республику, а анархисты нимало не берут в голову, что мы ведем войну с кровожадным противником, и добавляют жару в этом бардаке своими экспериментами по полному отказу от государства. А дабы внедрить в жизнь собственный бред, каждая партия и каждый профсоюз первым делом обзавелись собственной полицией, собственными тюрьмами и собственными палачами. Но я отказываюсь верить, что все уже потеряно!
Наша валюта на международном рынке рухнула, но у нас есть большой золотой запас, и мы сможем купить лучшее оружие за наличные! И что с того, что братские демократии, как выражаются ораторы, не хотят нам его продавать? Мы купим его у Советов или у международных торговцев оружием, да у кого угодно, но купим». Зазвонил телефон: соединение с абонентом, к которому Негрин никак не мог дозвониться, неожиданно стало возможным. Решительным, но в высшей степени вежливым тоном он о чем-то просил, и поскольку секретарша, печатавшая под его диктовку письмо, замешкалась, он сам точным и резким движением вытянул лист из-под каретки и принялся проверять орфографию, подняв очки на лоб и поднося текст ближе к усталым глазам.
