Ночь времен полностью

Он еще раз сглотнул слюну и, взглянув в широко распахнутые глаза Джудит, в которых плясали язычки пламени, вспомнил еще одну вещь: в квартале Саламанка была церковь, прямо напротив парка Ретиро. «И мимо этой церкви, — сказал он ей, — я проходил почти каждое утро». У входа в церковь слепой скрипач плохонько играл одно и то же: «Аве Мария» Шуберта или Гуно и «Литанию Святому Сердцу Иисуса», и у ног его лежала кепка, куда бросали милостыню богомолки, и кепку охраняла собака, которая на звон монеток начинала вилять хвостом; когда же вместо богомолок мимо проходили юные девушки, о чем слепец узнавал по стуку каблучков, он брался играть что-нибудь современное; в конце июля эту церковь сожгли, от нее остались одни лишь стены; слепой пропал, и он уж стал думать, что больше того не увидит; однако однажды утром, не дойдя до обгоревших руин церкви, он услышал жалобные звуки скрипки; тот же слепой играл те же религиозные пьески, и пес все так же сидел возле него, карауля кепку, в которую теперь уже очень редко падала монетка; но слепой все так же, каждое утро, приходил к дверям сгоревшей церкви, будто так и не узнал о том, что церкви больше нет, или же это обстоятельство было ему не важно; однако теперь между двумя «Аве Мария» он вставлял порой «Интернационал», исполняемый все так же сладостно фальшиво, или «Гимн Риего», или «Вперед, на баррикады»; и вот однажды утром, когда он шел по улице, приближаясь к слепому скрипачу по другой ее стороне, на большой скорости его обогнала машина: старомодное люксовое авто с открытым верхом сверкало серебристыми спицами колес и щетинилось головами и ружьями; он постарался не менять шаг, сохраняя невозмутимость; та же показная непринужденность не покинула его и когда машина с резким визгом развернулась и помчалась обратно, шурша по брусчатке шинами и надрывно рыча двигателем, насилуемым неопытным водителем; дуло из окна нацелилось в сторону слепого; раздалась очередь выстрелов, и ней — взрыв хохота: пес, превратившись в кровавые лохмотья, взлетел в воздух; слепой со скрипкой в одной руке и смычком в другой стоял и дрожал, не в силах понять, что случилось; потом он с трудом опустился на колени, и его широко расставленные пальцы угодили в лужу крови, когда автомобиль с киношной лихостью уже заворачивал за угол в конце улицы. «Рассказываю я тебе это вовсе не для того, чтобы отговорить, — сказал он ей. — Конечно, ты сделаешь то, что должна. Я говорю об этом, чтобы ты хоть как-то смогла представить себе, что там происходит». Это было правдой: он уже не хотел ее разубеждать — то, что больше всего восхищало его в Джудит в тот момент, было тем светом, который он давно разглядел в ней и который сбивал его с толку, порой даже пугал, когда он начал ее узнавать, это был образ бесконечно желанной женщины, обладавшей, кроме всего прочего, самостоятельностью, иронией и острым умом, как будто бы более уместными в мужчине. Как в тех одиноких женщинах, которых он видел в Берлине: они решительно переходили проспект или сидели в кафе — короткие юбки, высокие каблуки, громко смеются, курят сигареты, смахивают крошки табака с ярко-красных губ. И та же отвага, которая прежде отделила ее от него, заставляет его любить ее теперь еще сильнее. Если бы она приехала только для того, чтобы остаться с ним, он бы, пожалуй, так ее не любил. Теперь заговорила Джудит, и в первый раз улыбнулась — улыбкой инстинктивной, вызванной воспоминанием, улыбкой, что зарождается в уголках губ, когда тот, кто улыбается, еще не знает об этом.