Игнасио Абель показывал мощеный двор с колоннами и фонтанчиком в центре, какой мог бы быть на Крите или в Риме, но принадлежал жителям Кордовы; форма его настолько отвечает предназначению, что она, претерпев лишь минимальные изменения, сохранялась на протяжении тысячелетий; свет и тень точно так же, как материал, принимали нужную форму; свет, тень, звук; струя воды в фонтанчике освежает двор; тусклый цвет наружных стен — дневной свет падает сверху, распространяясь по комнатам и галереям. Кто отважился бы утверждать, что функциональная архитектура — он чуть не сказал снова «органичная» — изобретение XX века? А имитировать внешние формы, пародируя их, не более чем мошенничество: нужно учиться, фокусируясь на процессах, а не на результатах; для изучения языка нужен синтаксис, а не отдельные слова; железо, сталь, широкие стекла, армированный бетон стоило бы использовать, так же принимая в расчет качества этих материалов, как архитектор из народа понимал и использовал тростник, глину, булыжники с острыми краями, с помощью которых он возводил разделительную стену, инстинктивно пользуясь формой каждого камня, чтобы плотно приладить его к другим, не утруждая себя подгонкой под внешний образец. Игнасио Абель показывал фотографию пастушьей хижины, сделанной из соломы и сплетенного тростника; изображение интерьера горного приюта, где кладкой без цемента был создан свод, суровой прочностью напоминавший апсиду в романском стиле. Случайная форма каждого камня превращалась в необходимость подстраиваться, словно вследствие какого-то магнетического влечения, к форме другого. А в основе всего лежал народный инстинкт пользоваться тем немногим, что доступно, талант превращать ограничения в существенные преимущества. До сих пор на фотографиях были только здания. Раздался щелчок проектора, и весь экран заняла крестьянская семья, позирующая перед одной из хижин со свесами крыши из соломы и удивительно переплетенного тростника. Темные лица смотрели, вперив взгляд в зал, большие глаза босых пузатых детей, одетых в лохмотья; худая беременная женщина с ребенком на руках; рядом с ней — сухопарый мужчина в белой рубахе, штанах, подвязанных веревкой, в плетенных из ковыля абарках на ногах. В зале резиденции эта фотография казалась будто привезенной из путешествия в какую-то далекую страну, погруженную в первобытные времена. Так же, как раньше Игнасио Абель показывал детали архитектуры, теперь он отмечал лица, которые сам и запечатлел на этой фотографии всего несколько месяцев назад в фантасмагорически бедной деревне в окружающих Малагу горах: сущность архитектуры не в том, чтобы изобретать абстрактные формы, испанская народная традиция — не каталог живописных особенностей, который можно показывать иностранцам или использовать для украшения павильона на ярмарке; архитектура Нового времени должна быть инструментом в великом стремлении сделать жизнь людей лучше, облегчить страдания, привнести справедливость, или даже проще, точнее — сделать доступным для этой семьи на фотографии то, чего она никогда не видела и о существовании чего даже не знала: водопровод, хорошо вентилируемые и здоровые пространства, школу, достаточную и по возможности вкусную пищу; это не подарок, а возврат долга; не милостыня, а компенсация за работу, которая никогда не оплачивалась, за умелость рук и сметливость тех, кто умеет выбирать лучшие стебли тростника и сплетать их так, чтобы они удерживали соломенную крышу или стали корзиной, кто найдет наиболее подходящую глину, чтобы выбелить стены хижины. «Из того, что эти люди создавали на протяжении веков, происходит практически единственно незыблемое и выдающееся в Испании, — сказал он, — оригинальное и ни с чем не сравнимое: музыка и песни и сооружения». Взволнованный, он заметил, что Адела в первом ряду глубоко разделяет его чувство, хотя и не видит хорошо его лицо, а только ясно слышит голос. Игнасио Абель старался сдержать этот порыв, этот поток слов, заставший его врасплох, происхождение которого он не понимал; порыв шел откуда-то из желудка, как будто его охватило вдруг даже не воспоминание об отце, о строителях и каменотесах, работавших с ним, о тех, кто строил здания, мостил улицы, копал канавы и туннели, а потом исчезал с лица земли, не оставив следа, — пришло осознание бытия всех тех, кто жил раньше: нескольких поколений крестьян, из которых происходил и он сам, тех, кто жил и умирал в глиняных хижинах, точно в таких же, как на этой фотографии, таких же бедных, упорных, лишенных будущего, как эти люди, чьи лица уже таяли, потому что свет в зале зажегся до того, как выключили проектор.
