Где-то далеко, в одном из ящиков стола в его кабинете, запертом маленьким ключиком, теперь совершенно бесполезным, который Игнасио Абель продолжал носить в кармане, лежит согнутый пополам листок с объявлением о лекции. Самые незначительные вещи могут сохраняться очень долго, невосприимчивые ни к тому, что их забыли, ни даже к физическому исчезновению тех, кто когда-то держал их в руках. Желтый листок, немного выцветший, настолько потрепанный на сгибе, что по прошествии нескольких лет наверняка развалится при попытке его развернуть, если он, конечно, не сгорел или не был выброшен в кучу мусора, если не исчезнет под обломками дома после вражеской бомбардировки грядущей зимой. Он нашел эту афишу спустя несколько недель в кармане пиджака, который с тех пор не надевал — но это был уже тайный знак, вещественное доказательство начала другой жизни, наступившей как раз в тот вечер, а он этого и не заметил; ничто не оповестило о ней в тот момент, когда она начиналась, даже силуэт, скользнувший по изображению на экране. День и год, место, даже час, как извлеченная из-под земли надпись, которая позволяет датировать археологическую находку: вторник, седьмое октября 1935 года, семь часов вечера, актовый зал Студенческой резиденции, улица Пинар, 21, Мадрид. Игнасио Абель очень аккуратно свернул листок, ощущая себя немного подпольщиком, и спрятал его в тот же запертый на ключ ящик письменного стола, где уже лежали первые письма Джудит Белый.
Если бы не эта афишка, отпечатанная в строго-благородном типографском стиле резиденции, он, может, и не знал бы точно, когда услышал ее имя впервые. Но за несколько минут до того, как кто-то ее представил ему, он уже узнал ее, словно в озарении, вспышкой молнии, когда после окончания лекции в актовом зале зажегся свет и он с некоторым стеснением раскланялся под вежливые аплодисменты, отходя от той пылкости, в которой теперь в глубине души раскаивался и которой даже стыдился, искоса поглядывая в конец первого ряда, где сидели Адела и дочка, супруга Салинаса, Зенобия Кампруби, Мария де Маэсту в шляпке набекрень, а рядом с ними — такая молодая и неуместная с ее экзотичной светлой головой, бледной кожей и энергичными аплодисментами незнакомка, столь раздосадовавшая его своим опозданием. Он так же хорошо помнил женщину, что сидела за фортепиано спиной к нему и обернулась, как помнил и зрелый осенний свет, который сверкал в ее волосах и подчеркивал пространство вокруг нее, расширяющееся через пейзаж за окном до просторов Мадрида.
Он обнял дочку, нежную и серьезную, когда та подбежала к нему, едва он сошел со сцены.
— А что ж это твой брат не пришел?
— У него занятие по немецкому с сеньоритой Россман. Ты уже видел ее отца? Маме с трудом удалось от него отделаться.
Профессор Россман пробрался сквозь толпу, включив его в орбиту своей тяжеловесной германской сердечности, затхлого запаха давно не стиранной одежды, скудной пенсии и больной простаты. «От профессора Россмана пахнет так, будто старый кот написал», — жаловался ему сын с по-детски варварской честностью.
— Выдающийся доклад, мой дорогой друг, просто выдающийся. Вы и представить себе не можете, как я благодарен вам за приглашение, это очередная ваша любезность, на которую я, увы, не смогу ответить. — За толстыми стеклами круглых очков бесцветные глаза профессора Россмана увлажнились от чувств и чрезмерной благодарности, которой Игнасио Абель предпочел бы не избегнуть. От него действительно пахло мочой, костюм был донельзя заношен, а лысый овальный череп блестел от испарины. Он зарабатывал жалкие гроши, продавая по кофейням перьевые ручки, но в основном жил на то немногое, что Игнасио Абель платил его дочери за уроки немецкого для Мигеля и Литы. — Но я не хочу вас задерживать, друг мой, вам тут еще много с кем нужно пообщаться.
Игнасио Абель отошел, и профессор Россман остался в одиночестве, отделенный от всех остальных слишком явным статусом нуждающегося иностранца, окруженного столь же заметным флером несчастья, как и распространявшимся запахом мочи.
Разговаривая с дамами, принимая поздравления, соглашаясь с комментариями, впадая в задумчивость, прежде чем ответить на очередной вопрос, Игнасио Абель искал глазами ту иностранку, однако не находил и опасался, что она уже ушла. То, что на лекцию пришло столько слушателей, грело его тайное тщеславие. Мощный голос и корпулентность дона Хуана Негрина возносились над не выходящим за рамки приличия гулом публики.
— Именно я предложил Лопесу-Отеро пригласить нашего друга Абеля, когда мы еще только начинали работать над проектом Университетского городка, и, как видите, не ошибся, — вещал он с набитым ртом компании полуофициальных гостей, чем-то закусывая.
