Официанты в форменных куртках держали подносы с тартинками и раздавали гостям бокалы с вином и стаканы, наполненные лимонадом с гренадином и лимоном. Профессор Россман церемонно кланялся людям, которые или его вовсе не знали, или уже не помнили, что он когда-то был им представлен, и на ходу подцеплял с подносов канапе — что-то съедал, а что-то прятал в карман пиджака: вернувшись этим вечером в пансион, он разделит их с дочерью. Игнасио Абель смотрел на него искоса, понимая сразу слишком многое, разрываясь между слишком разными чувствами.
— Хуан Рамон был бы в восторге от тех прекрасных слов, что вы произнесли сегодня вечером, — сказала ему Зенобия Кампруби. — «Кубистская строгость андалусийских белых деревенек»! Как красиво! И как я благодарна, что вы его упомянули. Но вы же знаете, какое у него сейчас слабое здоровье, как тяжело ему выходить на улицу.
— Игнасио всегда говорит, что ваш супруг инстинктивно чувствует архитектуру, — подхватила Адела. — Он не устает восхищаться композицией его книг, титульными листами, шрифтами.
— Не только этим. — Игнасио Абель улыбался, тайком бросая взгляды поверх голов собравшихся вокруг него в кружок дам и не замечая досаду своей жены. — Стихами прежде всего. Точностью каждого слова.
Морено Вилья разговаривал со светловолосой иностранкой, жестикулируя и опираясь на фортепиано, а она, выше его ростом, рассеянно кивала, время от времени окидывая взглядом толпу.
— Я полагала, что это само собой разумеется, мы, конечно же, восхищаемся Хуаном Рамоном вовсе не по причине внешнего оформления его книг, я - сказала Адела, вдруг оробевшая, униженная в глубине души, словно юная девушка.
Зенобия пожала ее затянутую в перчатку руку:
— Конечно, дорогая Адела. Мы все поняли, что именно вы хотели сказать.
Бродивший среди публики фотограф спросил у Игнасио Абеля позволения сделать моментальный снимок: «Это для газеты „Аора"{44}». Абель отошел от дам и отметил, что дочь глядит на него с гордостью, а светловолосая женщина обернулась на фотовспышку. На следующий день ему было неприятно увидеть себя на фотографии в газете со слишком довольной улыбкой, о которой он не подозревал и которая, возможно, создала впечатление, которое вовсе не понравилось бы ему самому. «Сеньор Абель, известный архитектор, сотрудник управления строительством Университетского городка, вчера вечером произнес блестящий доклад о богатой традиции испанской народной архитектуры перед просвещенной публикой, собравшейся по этому поводу в актовом зале Студенческой резиденции». Дым сигарет, звон бокалов, порхающие женские ручки в перчатках, легкие вуали шляпок, интеллигентный гул разговоров. Смех Джудит Белый звенел, словно тонкий бокал, приземляясь на натертый до блеска деревянный пол. Ему бы хотелось, не привлекая к себе взглядов, отделиться от кружка восторженных дам и пересечь по прямой весь зал, идя прямо к ней, ни на кого не отвлекаясь.
— Мне понравилось ваше сравнение архитектуры с музыкой, — произнесла едва слышным голосом супруга Педро Салинаса, у которой вид всегда был то ли утомленный, то ли отсутствующий. — Вы правда думаете, что между народной традицией и самыми современными произведениями двадцатого века нет никакого переходного звена?
— В девятнадцатом веке сплошь буржуазные украшения и дурные копии, — перебил ее инженер Торроха. — Виньетки на торте из гипса вместо сливок.
— Совершенно согласен, — сказал Морено Вилья. — Плохо только, что изящные искусства в Испании все никак не доберутся до века двадцатого. Публика у нас неотесанная, а меценаты вообще едва выбрались из пещеры.
— Стоит только взглянуть на особнячок с украшениями в стиле псевдомудехар, в котором живет его превосходительство президент Республики.
— Архитектура музыкального киоска.
— Еще хуже: арены для корриды.
