Однако ван Дорен немедленно отвлекался, ежели говорил не он сам. Он окидывал взглядом гостей и официантов, не упуская ни малейшей подробности вечеринки, его реакция выражалась сухими и скорыми движениями головы, словно он каждую секунду подправлял угол зрения и оценивал расстояние; часто кивал, как бы укорачивая услышанные фразы, переводя свое внимание к более явным, чем слова, знакам (нервное потирание рук, на секунду отклонившийся взгляд); вот он взял бокал с подноса проходившего мимо официанта; кратко кого-то поприветствовал; перевел взгляд на окна, будто от него зависят и дневной свет, и состояние атмосферы; потом жестом пригласил Игнасио Абеля проследовать в кабинет; когда коснулся руки гостя, чтобы увлечь его за собой, то вроде бы вспомнил вдруг о Джудит и поманил ее тоже, на ходу приняв решение, в котором не был до конца уверен, но тут же вновь приобнял ее за талию, снова преисполнившись любезности: обратил внимание на то, что бокал ее почти опустел, и властным жестом подозвал официанта, в этот миг лицо его на мгновение расцвело широкой улыбкой, но в следующее мгновение стало совершенно серьезным, далее немного злым, когда он обхватил выше локтя руку Игнасио Абеля сильными вульгарными пальцами. Тот позволил увлечь себя с ощущением чисто физического неприятия и тревоги; не было никакой необходимости в том, чтобы кто-то силком куда-то его тащил; эта рука увлекала его в неведомом направлении с такой же силой, с какой его тело охватывало сексуальное влечение, а принятый в неурочное время джин ослаблял контроль над собой, сбитым с толку одной уже фантасмагоричностыо окружения — того пространственного пузыря, в котором он очутился, лишь только горничная распахнула перед ним дверь и он увидел на заднем плане Джудит, машущую ему рукой, словно именно его ожидая; ей было известно, что он придет; неким образом она была частью замысла, включавшего его без его ведома; она шла сменить пластинку на патефоне и обернулась, расслышав звонок в дверь сквозь музыку и голоса собравшихся гостей.
Ван Дорен захлопнул за собой дверь кабинета с несколько большей силой, чем требовалось, а когда уселся напротив них в кресло из металлических трубок с сиденьем из кожи ягненка, положив руки на колени, то всем своим видом выражал удовлетворение танцовщика, без видимых усилий исполнившего сложнейший прыжок. На ткани спортивного покроя брюк руки громоздились как-то кричаще грубо. Звуки вечеринки скрадывались, обостряя в Игнасио Абеле чувство затерянности, потери почвы под ногами; такое чувство, когда в темноте пробираешься по коридору с раскинутыми в обе стороны руками и тебе не удается нащупать ничего, что хоть как-то позволило бы сориентироваться в пространстве. Поддернутые вверх узкие рукава свитера обнажали мускулистые волосатые руки ван Дорена. Часы на левом запястье и браслет на правом — из чистого золота, то и другое ерзает при малейшем движении. За окном, совсем близко — барочные орнаменты и антенны высотки компании «Телефоника»{48}. Джудит, расположившись на огромном диване белой кожи, закурила: скрещенные ноги, одна туфля на высоком каблуке покачивается в воздухе. Бледное солнце октябрьского вечера подсвечивает волосы, ласкает гладкую кожу на скулах и подбородке. Ван Дорен нажал кнопку звонка, не отводя от Джудит взгляда, пока она прикуривала, и теперь не отрывал глаз от ее руки с погашенной спичкой, замершей возле стеклянной столешницы. Вошел официант, ван Дорен велел ему принести пепельницу — одним жестом, торопливо, несколько раздраженно, и это раздражение пробивалось сквозь улыбку, и не потому, что ему не удалось ее изобразить, а потому, что он не намеревался его скрыть. Похоже, он просто не умеет жить без комфортного для себя испуга со стороны любого, кто попадет под руку. Официант заменил недопитую, уже теплую рюмку Игнасио Абеля на другую — запотевший изящной формы перевернутый конус. Джудит смаковала содержимое своего бокала мелкими глоточками, перемежаемыми затяжками сигаретой, далеко отставленной от лица.
— Современная литература — моя страсть, — изрек ван Дорен. — И живопись, как вы, верно, уже заметили, но это другое. Вам нравится Пауль Клее?
Его глаза внимательно проследили за взглядом Абеля — изумленным, недоверчивым, прикованным к пяти небольшим работам Пауля Клее: акварелям и маслу, перейдя потом к висящему поодаль эскизу натюрморта, с высокой долей вероятности принадлежащему Хуану Грису.
— Пауль Клее был моим преподавателем рисунка в Германии.
— Вы учились в Баухаусе? — Теперь ван Дорен искренне, но как бы походя отдавал ему должное. До этого момента, по той или иной причине — то ли из-за какого-то рода опасений, то ли вследствие свойственного ему самомнения, — его почтение было притворным.
— Всего один год, на самом раннем этапе его существования, в Веймаре. Но тогда еще никто и вообразить не мог, что это продлится сколько-нибудь долго или окажется весьма значительным. За несколько месяцев там я ужал больше, чем за всю жизнь.
