Однако ван Дорен уже утратил интерес к этой теме. Он спешил, у него слишком много дел сразу: гости, которым нужно уделить внимание, телеграммы, срочные радиограммы — в Европу и в Штаты, новые люди, с которыми нужно познакомиться и дать им оценку, определить калибр, так сказать, а на каждую встречу — считаные минуты. Не двигаясь, не переставая улыбаться, он был уже где-то далеко, подобно тому, кто закроет на секунду глаза и тут же проваливается в сон, а коснись его — тут же проснется. Взгляд его в таком случае уходил куда-то вглубь, далеко от собеседника. Потом напрягутся лицевые мышцы — и в следующее мгновение он уже подхватывает нить, возвращается к тому, о чем говорил.
— Однако живопись — это очень личное удовольствие, даже если ты и получаешь его в музее. Встанешь один перед полотном — и весь мир вокруг исчезает. Живопись требует такой степени погружения, что порой это становится проблемой — для людей активных. Когда вы, например, проводите в неподвижности несколько минут — не испытываете ли вы угрызений совести, не думаете ли о том, что теряете нечто? Разумеется, от созерцания здания можно получать не менее индивидуальное удовольствие, чем от картины. И, как вам наверняка известно, эстетическое переживание усиливается привилегией обладания. У архитектуры же всегда имеется некая публичная часть, доступная каждому, кто окажется рядом: на открытом воздухе, посреди улицы. Какое-то высказывание, утверждение. Как кулаком по столу… — Не отдавая себе отчета, ван Дорен сжал кулак правой руки и потряс им в воздухе. У него была привычка то и дело поддергивать рукава свитера, почти до локтя: сначала один, потом другой — тем самым энергичным жестом, которым нетерпеливо убирает помеху тот, кто намерен работать руками. — Взгляните на эту великолепную высотку— здание компании «Телефоника». Возможно, Джудит уже успела вам поведать, что у нас к ней особый интерес. То есть у моей семьи, через «Американ телефон энд телеграф». Ведь эта высотка нечто провозглашает: «Власть денег», — скажет, наверное, наша дорогая Джудит, симпатизирующая радикалам, как вы уже знаете. И будет совершенно права, ничуть не сомневаюсь, но есть еще кое-что. Это чудо телефонной связи, и того, что даже лучше, чем телефон: радиоволн, ведь им не нужны провода, они переносят слова сквозь атмосферу, путем резонанса вызывая в стратосфере эхо, а потом улавливая отражение. Настоящее чудо для поколения наших родителей, просто волшебство. Однако эта башня говорит еще кое о чем, и вы, будучи архитектором, очень хорошо это знаете: она свидетельствует об успехах и достижениях вашей родной страны, столь же мощных сегодня, как когда-то в эпоху храмов, соборов. Подъезжаешь к Мадриду, и вот она, «Телефоника» — его храм! Высотка с офисами, а также помещение, наполненное аппаратами и проводами, но в то же время — символ, такой же символ, как церковь, древнегреческий храм или египетская пирамида. — Ван Дорен допил последний глоток, прищелкнул языком и кинул быстрый взгляд на циферблат наручных часов, вновь поддернув рукава. Потом придирчиво посмотрел на Джудит: она словно витала в облаках, внимательно разглядывая дым сигареты. Быть может, взаимный их трепет уже ушел в небытие; быть может, когда они выйдут отсюда и развеются алкогольные пары и эффект физического присутствия, ни один из этих двоих о другом и не вспомнит. — Но, как я погляжу, вы в нетерпении. Да и мне не хотелось бы злоупотреблять ни вашим временем, ни моим. Я не забыл, что вы, как и я, кто угодно, но не созерцатель. Полагаю, что вам никогда в жизни не приходилось слышать о некоем Бертон-колледже. Это совсем небольшой университет, элитное учебное заведение примерно в двух часах езды к северу от Нью-Йорка, на берегу реки Гудзон. Красивейшие виды. Кампус вписан в природный ландшафт, как и жилые дома первых колонистов…
— А раньше этот ландшафт принадлежал индейцам, которых первые колонисты оттуда изгнали.
Едва Джудит заговорила, ван Дорен поднял на нее глаза, исполненные вселенской скорби, как бы в изнурении от собственного терпения, и вот эти глаза медленно обводят ее взглядом, руки замерли на полпути к рукавам свитера, а потом взгляд переходит на Игнасио Абеля, словно желая убедиться, что тот является свидетелем его великодушия. Ему бы доставило несказанное удовольствие представить очевидным то, о несостоятельности чего он, вероятно, прекрасно знал: что между Джудит и ним имеется некая фамильярность.
