— Да, это строение-куб, однако создается впечатление, что оно будто выросло из-под земли, что оно — его часть. Похоже на крепость, но нет ощущения, что оно чрезмерно давит: эдакое мощное сердце, что прокачивает горячую воду и подает тепло в упомянутый городок. Стоишь рядом с ним, и тебе хочется постучаться в дверцу в каменной стене, проникнуть в этот замок. Сразу бросается в глаза, что вы работали с весьма компетентными инженерами. И что вы отдаете должное не только вашим немецким учителям, но и, позволю себе заметить, кое-каким скандинавским архитекторам. Проект принимали со скрипом?
— Да нет, не особенно. Это чисто утилитарное сооружение, и никто не обращал на него особого внимания. На такой объект не требуется лепить виньетки, крыть крышу в стиле платереско или подражать Эскориалу.
— Эскориал просто ужасен, не находите? Меня на прошлой неделе свозили туда на экскурсию ваши же соотечественники, они им безмерно гордятся. Впечатление такое, как будто очутился в зловещих декорациях «Дона Карлоса». Гранит так и давит, словно на тебя опустилась рука Филиппа Второго в железной перчатке. Или рука статуи Командора в «Дон Жуане». Вам, наверное, обидны мои слова? — И ван Дорен внезапно расхохотался, напрасно ожидая поддержки от Джудит, а потом повернулся к Абелю, полностью сменив тон, как будто заговорил с другим человеком: — Вы коммунист?
— А почему вы спрашиваете?
— Background check[17], — еле слышно проронила Джудит с видимым раздражением, нетерпеливо. Она поднялась и направилась к окну, ощущая неудобство оттого, что беседа начинала походить на допрос, к чему она, возможно, в какой-то мере чувствовала и свою причастность.
— Некоторые ваши однокашники и преподаватели в Баухаусе как раз коммунисты. К тому же у меня создалось впечатление, что вы — человек, который предпочитает, чтобы дела двигались. Обладающий сразу и прагматизмом, и утопическим мировоззрением.
— И для этого непременно нужно быть коммунистом?
— Коммунистом или, боюсь, фашистом. Нужно любить великие проекты и немедленное и эффективное претворение их в жизнь, а также не обладать терпимостью к болтовне, к растеканию мыслию по древу. В Москве или Берлине ваш Университетский городок был бы уже готов. И даже в Риме.
— Но ведь могло статься, что в таком строительстве там не увидели бы никакого смысла. — Игнасио Абель, не оборачиваясь, чувствовал, что взгляд и внимание Джудит прикованы к нему. Не вполне отдавая себе в этом отчет, говорил он для нее, говорил так, чтобы его слова понравились ей. — Другое дело казарма или тренировочный лагерь.
— Не повторяйте вульгарностей пропаганды, вам не идет. Немецкая наука — лучшая в мире.
— Это уже ненадолго.
— Теперь вы говорите точно как коммунист.
— Ты утверждаешь, что для того, чтобы не симпатизировать Гитлеру, обязательно быть коммунистом? — Джудит Белый стояла у окна: рассерженная, серьезная, вся на нервах.
Ван Дорен взглянул на нее искоса, ничего не сказав. Его взгляд был прикован к глазам Игнасио Абеля, который говорил спокойно, не повышая голоса, с тем инстинктивным стеснением, которое проявлялось в нем всякий раз, когда приходилось вести беседу о политике:
— Я социалист.
— А есть разница?
— Когда в России коммунисты пришли к власти, социалистов они упрятали за решетку.
— А в Германии в тысяча девятьсот девятнадцатом году социалисты расстреляли Розу Люксембург, — парировала Джудит.
Ван Дорен с наигранной веселостью наблюдал за дискуссией.
— Но как только верх берут фашисты или нацисты, коммунисты вместе с социалистами оказываются рядышком в одних и тех же тюрьмах, несмотря на свои недавние раздоры. Вы не сможете поспорить с тем, что это не лишено комизма.
— Я очень надеюсь, что в моей стране этого не произойдет.
И что мы сможем в установленные сроки ввести в эксплуатацию Университетский городок и нам не понадобится государственный переворот фашистского или коммунистического толка. — Игнасио Абелю не терпелось закончить этот разговор и удалиться, но если он уйдет прямо сейчас, то одному богу известно, когда он сможет снова увидеть Джудит.
— Мне нравится ваш энтузиазм, Игнасио, если позволите называть вас запросто, по имени. Мне известно, что лекцию вы закончили весьма красноречиво: прямо-таки революционным призывом. И об этом вовсе не Джудит мне рассказала, не вините ее. Мне бы очень хотелось, чтобы вы звали меня просто Филом и чтобы мы перешли на «ты», хотя мне прекрасно известно, что мы с вами едва познакомились, а Испания — страна намного более формальная, чем Америка. Мне импонирует, что вы, по всей видимости, не считаете для себя зазорным оставаться за рамками больших современных течений в политике, если уж иметь ее в виду.
— В моих глазах все они страшно примитивны.
