— Два года назад я побывал в Советском Союзе, да и по Германии и Италии поездил. Полагаю, что я — человек без предрассудков: американец, открытый всему новому, что может предложить мир. Простак за границей, как сказал бы один из величайших путешественников моей страны, Марк Твен. Мы по сравнению с вами, европейцами, нация молодая и принимаем с симпатией все, что означает решительный разрыв с прошлым. Мы, собственно, так и образовались — порвав со старой Европой, покончив с королями и епископами…
— То же самое сделали и мы в Испании, всего четыре года назад.
— И каковы результаты? Что вам удалось за это время совершить? Я езжу по вашей стране на автомобиле и, как только покидаю пределы Мадрида, вижу исключительно жалкие деревни. Тощие крестьяне верхом на ослах, козопасы, босые дети. Женщины, сидя на солнышке, ищут в волосах друг у друга вшей.
— Ты преувеличиваешь, Фил. Сеньор Абель может оскорбиться. Ты же говоришь о его стране.
— О части этой страны, — мягко проговорил Игнасио Абель, досадуя на себя самого за то, что не ушел, что продолжает все это выслушивать.
— Вы тратите столько энергии на словесные баталии в парламенте, на разговоры, на смены правительств. Называете себя социалистом, но ведь даже внутри этой вашей партии вы грызетесь между собой! Вы из тех социалистов, которые выступают за парламентаризм, или из тех, кто устроил в прошлом году мятеж с целью совершить в Испании советский переворот?{49} Недавно на дипломатическом ужине я имел удовольствие быть представленным человеку одних с вами взглядов, дону Хулиану Бестейро{50}. Он произвел на меня впечатление истинного джентльмена, но вместе с тем мне показалось, что он витает в облаках. Простите мне эту прямоту: часть моей работы заключается в сборе информации. В вашу страну мы сделали немало инвестиций, и нам бы не хотелось их потерять. Мы намерены прояснить для себя ситуацию: следует ли продолжать здесь работать и вкладывать деньги или более благоразумным решением станет уйти. Верно ли то, что совсем скоро будут проведены новые выборы? В Мадрид я прибыл месяц назад, тогда все газеты пестрели фотографиями членов нового правительства. А теперь я читаю о том, что имеет место очередной кризис и будет сформировано новое правительство. Посмотрите, чего достигла Германия в половину этого срока. Взгляните на шоссейные дороги, на кратное увеличение промышленного производства, на миллионы новых рабочих мест. И ведь вопрос вовсе не в различиях рас, как думают некоторые, не в эффективных арийцах и ленивых романцах. Посмотрите, во что превратилась Италия за десять лет. Видели вы их дороги, новые железнодорожные станции, мощь их армии? Я лишен идеологических предрассудков, дорогая Джудит, это чисто практический вопрос. Меня точно так же восхищают поразительные успехи советских пятилеток. Я своими глазами видел заводы, видел доменные печи, колхозные поля, обрабатываемые тракторами. Десять, пятнадцать лет назад деревня в России была гораздо более отсталой и нищей, чем в Испании. Всего лишь два года назад Германия была страной униженной. А теперь она вновь превращается в первую державу Европы. Несмотря на эти ужасающие несправедливые санкции, которые были наложены на нее союзниками, особенно французами, чья обида по величине сравнима только с их собственной некомпетентностью и коррумпированностью.
— А цена значения не имеет?
— А разве демократии не платят непомерную цену? Миллионы безработных у меня дома, в Великобритании, во Франции. Гниение Третьей республики. Детишки со вздутыми животами и гноящимися, облепленными мухами глазками — прямо здесь, в пригородах Мадрида. И даже нашему президенту пришлось скопировать с Германии и Италии общественные работы гигантских масштабов, а у советского правительства позаимствовать планирование.
— Надеюсь, что он не скопирует заодно и концентрационные лагеря.
— И расовые законы.
— Дорогая моя Джудит, в этом вопросе, боюсь, у тебя неискоренимое предубеждение.
Игнасио Абель не сразу понял, что имеется в виду. Он заметил, что Джудит Белый покраснела и что ван Дорен наслаждается своей хладнокровной запальчивостью, чувством контроля над ситуацией. Абель не был привычен к американской манере комбинировать вежливость с грубостью.
— Ты намекаешь, что мое отвращение к Гитлеру обусловлено тем, что я еврейка?
