Сбоку к уцелевшему сооружению приткнулся прочный сарай. Высотой шесть футов, такой же ширины и восемь футов длиной. Дверь отворилась легко. Деревянный пол, обшитые сверкающим алюминием стены и потолок. Снаружи и изнутри привинчены массивные масляные радиаторы. От них идут провода. Не надо было быть Эйнштейном, чтобы сообразить, куда они ведут, вернее, вели. Разумеется, к блоку, в котором находилась сгоревшая дизель-генераторная установка. В этом сарае днем и ночью прежде было тепло. Приземистый трактор, занимавший почти весь сарай, раньше можно было завести с пол-оборота. Теперь дело обстояло иначе: чтобы запустить двигатель, потребуются три, а то и четыре паяльные лампы и столько же крепких парней, чтобы провернуть коленвал хотя бы один раз. Закрыв дверь, я направился в основной блок.
Он был забит металлическими столами, скамейками, приборами и всевозможной современной аппаратурой для автоматической регистрации и дешифровки различных метеорологических данных о погоде в Арктике. Я не знал, для чего предназначалось большинство этих приборов, да меня это и не заботило. Здесь находилось метеорологическое бюро, и этого для меня было достаточно. Я внимательно, но быстро осмотрел помещение, не заметив ничего лишнего или подозрительного. В углу на порожнем деревянном ящике стояла портативная рация с наушниками – такие приборы теперь называют приемопередатчиками. Рядом в деревянном промасленном ящике находилось пятнадцать железоникелевых аккумуляторов, соединенных последовательно. На крючке, укрепленном на стене, висела контрольная лампочка напряжением 2 вольта. Я прикоснулся обнаженными проводами к наружным клеммам аккумуляторов. Если бы в них сохранилась даже ничтожная доля первоначального заряда, нить лампы раскалилась бы добела. Но она даже не зарделась. Оторвав кусок провода от соседней лампы, я коснулся клемм его концами. Даже искорки не проскочило. Выходит, Киннэрд не лгал, говоря, что батарея села окончательно. Правда, тогда у меня и в мыслях не было, что он может лгать.
Затем я направился к последнему сооружению – блоку, в котором находились обезображенные останки семи человек, погибших в огне. Зловоние, исходившее от обугленной плоти и горелого масла, показалось мне еще сильнее, еще тошнотворнее. Я стоял в дверном проеме, сначала не намереваясь приблизиться к лежащим даже на дюйм. Но потом, сняв меховые рукавицы и шерстяные варежки, поставил лампу на стол, достал из кармана электрический фонарь и опустился на колени возле мертвеца, лежавшего с краю.
Прошло десять минут. Единственным моим желанием было поскорее покинуть помещение. Бывают случаи, когда врачи, даже видавшие виды патологоанатомы, готовы бежать куда глаза глядят. Бежать, лишь бы не видеть трупы, долгое время находившиеся в море, тела людей, оказавшихся в непосредственной близости от подводного взрыва или сгоревших заживо. Мне становилось дурно, но я решил, что не уйду, пока не закончу осмотр.
Скрипнула дверь, и я оглянулся. Вошел коммандер Суонсон. Я-то думал, он придет гораздо раньше. Следом за ним появился лейтенант Ганзен. Рука у него была обмотана толстой шерстяной тканью. Вот что означал тот звонок. Командир субмарины вызвал подкрепление. Выключив фонарь, Суонсон поднял на лоб защитные очки и опустил снежную маску. При виде кошмарного зрелища глаза его сузились, а нос невольно сморщился. От румяных щек отхлынула кровь. Мы с Ганзеном предупредили его о случившемся, но он не ожидал увидеть подобной картины. Не часто воображение в состоянии представить себе, какой бывает действительность. Сначала я подумал, что Суонсона стошнит, но в следующее мгновение на скулах его появился румянец, и я понял: этого не произойдет.
– Доктор Карпентер, – произнес Суонсон хриплым голосом, лишь подчеркивавшим напыщенную официальность тона. – Извольте немедленно вернуться на корабль. Вы будете находиться там под домашним арестом. Я предпочел бы, чтобы вы пошли добровольно в сопровождении лейтенанта Ганзена. Я не хочу никаких осложнений. Думаю, вы тоже. Если попытаетесь сопротивляться, мы сумеем поставить вас на место. За дверью стоят Ролингс и Мерфи.
– Вы настроены весьма агрессивно и недружелюбно ко мне, коммандер, – ответил я. – Ролингс и Мерфи могут озябнуть на морозе. – Я сунул руку в карман меховых штанов и изучающе посмотрел на командира субмарины. – Вам что, моча в голову ударила?
Повернувшись к Ганзену, Суонсон кивнул на дверь. Старпом было двинулся к выходу, но, услышав мои слова, остановился.
– Какие мы важные, а? Даже объяснить, в чем дело, не желаем?
У Ганзена был смущенный вид. Ему не по душе была роль, которую он играл. Похоже, так же обстояло и с Суонсоном, но тот готов был сделать то, что считал своим долгом, а личные чувства оставил в стороне.
