— Папа! — обращаюсь я к отцу, почувствовав в глубине собственной души безотчетное желание защитить Верещагина.
Стокгольмский синдром? Хронический недосып? Прогрессирующее слабоумие? Выбор не радует.
— Неужели не было версии об отравлении? — продолжаю я. — Ведь была?
— Была, — отвечает отец, по лицу которого проходит тень осуждения моей реакции. — Чтобы спасти и жизни, и бизнес, и репутацию, мы втроем решили придерживаться версии несчастного бытового случая.
— Втроем? — не верит Никита, явно намекая, что он точно знает, чье решение это было.
— Хорошо, — кивает отец. — Хочешь правды — пожалуйста. Наслаждайся! Это было решение Верещагина. Это была его горячая просьба.
— С какой стати? — презрительно фыркает Никита. — Удобно теперь оставить виноватыми во всем Ковалевских и Верещагина! Они же мертвы!
Вяземский кивает Аркадию Сергеевичу, который помогает ему встать, выдвигая стул, и снисходительно говорит Никите:
— Первое: у тебя сутки чтобы вернуть мою дочь по-хорошему.
Никита дергается, но остается сидеть.
— Второе: охотничий домик принадлежал твоему отцу. Новый, на тот момент недавно построенный. Ковалевские остановились там по его приглашению. Как ты думаешь… сынок? Они с собой в обжитый, упакованный всеми удобствами дом сами притащили нитрит натрия и заменили им соль во всех трех хозяйских солонках?
Верещагин недоверчиво замирает, уставившись на моего отца, который целует мне руку, слегка пожимает плечо успокаивающим хозяйским жестом и разворачивается на выход, не прощаясь.
Поднимаю глаза на задержавшегося, чтобы задвинуть отцовский стул, Аркадия Сергеевича. Его элегантный костюм из последней линейки итальянского бренда украшает чудовищный зеленый галстук-бабочка, так знакомый мне по предыдущим «приключениям». Я понимаю, что это сигнал. Мне.
— Пообедаем? — хладнокровно спрашивает Верещагин, отмирая.
— Пообедаем, — послушно соглашаюсь я. — Хотя… Может, я просто догоню отца и уеду с ним? Зачем ждать сутки?
— Нет! — отрезает Никита. — Ни сейчас, ни через сутки.
— Это уголовное преступление, — предупредительно подсказываю я. — Тебе не удержать меня теперь, когда мы уже не женаты.
— Разве? — иронизирует Никита.
— Увидишь, — обещаю я и спрашиваю. — Мне можно выйти в туалет?
— Можно, — кивает Верещагин Михаилу. — После проверки.
— Проверки чего? — расплываюсь я в улыбке. — Меня или туалета?
— Обоих, — не улыбаясь в ответ, говорит Никита.
Михаил уходит с веранды, чтобы вернуться через десять минут и кивнуть хозяину. В течение этого времени я внимательно изучаю меню, остановив свой выбор на белой рыбе на пару и овощах гриль.
— Вино? — вежливо спрашивает Верещагин, думая о своем.
Глаза его перестают видеть меня, хотя он их не отводит. В них мгла, горе и скорбь. Пережитые еще раз. И я понимаю, что не по Ковалевским. По отцу.
— Прошу тебя, не задерживайся! — вдруг действительно просит Никита, обращаясь ко мне, вставшей из-за стола. — У меня хватит стыда, чтобы зайти в женский туалет.
— Приходи! — нагло приглашаю я. — Поможешь подкрасить губы и подтянуть колготки.
Никита прищуривается и ничего не отвечает, только бросает на Михаила мрачный, суровый взгляд-обещание наказания за возможные промахи.
Широкий светлый внутренний коридор ресторана пуст. Возле женской комнаты две девушки приводят себя в порядок перед огромным зеркалом в пол. Одна из них в белом платье невесты. Хорошенькая брюнетка со сложной прической, украшенной мелкими яркими стразами-розочками. Из главного зала доносится бодрый голос, многократно усиленный микрофоном. Там идет свадебный прием. Невеста и ее подружка в розовом платье нервно хихикают, глядя на моего сопровождающего и еще двух охранников, разошедшихся в два конца длинного коридора.
— Вы со мной, Михаил? — чувственно спрашиваю я.
Мужчина ни капли не смущается, просто подбирает вежливо-подобострастное выражение лица.
— Нет. Благодарю. Мне не надо, — громко отвечает он, вызвав у меня улыбку, а у девушек веселый смех.
В прохладном женском туалете ярко горит свет, отражаясь от бело-серых плиток с блестками, которыми выложены пол и стены. У раковины перед зеркалом тщательно поправляет свою ужасную бабочку Аркадий Сергеевич.
— По-моему, не подходит и к этому костюму, — огорченно говорит он, поворачиваясь ко мне лицом.
— Почему? — невинно шучу я. — А по-моему, неплохо. Авангардно. Ярко. Необычно.
— Обманываете старика? — грозит мне пальцем мужчина и снимает бабочку, убирая ее в карман пиджака.
— Как можно! — смеюсь я.
— Едем домой? — спрашивает Аркадий Сергеевич тепло и приветливо.
— Домой? — сердце падает в район моих новых туфель, кувыркнувшись от счастья.
— К отцу, — поправляет себя мужчина, с сожалением глядя на разочарование, вытянувшее мое лицо. — Домой к матери — затратно по времени и ресурсам, выделенным на охрану. Оттуда Верещагин вас вывезет в течение суток на раз-два-три. Вы же не будете обращаться в полицию?
— Не буду, — киваю я со вздохом.
— И Илья Романович не будет, — подтверждает мои мысли Аркадий Сергеевич. — Поехали?
— Поехали, — соглашаюсь я, понимая, что другого выхода у меня нет. — Но как? У Никиты с собой почти вся охрана.
