Мой личный враг, который и не собирался пересаживаться в другую машину, воодушевляется и пытается переметнуться ко мне на колени, но Виктор Сергеевич быстро захлопывает дверь. Я представляю себе, что сижу в клубе Игоря Жданова «Лисий хвост» и неспешно, с наслаждением пью коктейль, охлажденный льдом и сводящий зубы. Запрещаю себе нервничать и злиться. Черно-рыжее недоразумение остается на улице.
Отец ждет меня в своем кабинете, где уютно трещат дрова в камине и пахнет его сигарами.
— Садись, солнышко, — ласково просит он меня, показывая на противоположное кресло. — Всё в порядке?
— В полном. Спасибо, что вывез меня, — сухо говорю я, и он отрывает взгляд от огня, переведя его на меня.
— Что-то не так? — настаивает на ответе отец.
— Всё так, — не поддаюсь я на внутреннюю провокацию, которую, как оказалось, я могу устроить себе сама и без посторонней помощи. — Твой шпион окончательно раскрылся.
— Виктор? — удивленно спрашивает отец. — Что значит раскрылся?
— В прошлый раз вы устроили липовую аварию, чтобы отвести подозрение от Виктора Сергеевича, — напоминаю я. — Сейчас у Верещагина не будет сомнений, что он работает на тебя.
— Естественно, — просто соглашается отец. — Если бы он не был настолько самонадеян, он бы сразу это понял. А он решил, что может перекупить у меня моего человека. Это более чем наивно, дорогая.
— Но ты же именно на это и рассчитывал? — спрашиваю я. — Разве нет?
— На это, — спокойно соглашается со мной отец. — Это часть большой и достаточно нервной игры. Но тебе же не нравится это слово.
— Не нравится, — подтверждаю я, уж купаясь в ледяном бассейне, который, вместо ледяного коктейля, в моем больной воображении, воспалившемся только к тридцати годам, наполнил для меня Игорь в своем коттедже.
— Слово — фикция, придумка, — отец снова смотрит на огонь, который неровно освещает его строгое лицо, то выхватывая острый взгляд, то пряча его в тени. — На самом деле, конечно, это не игра вовсе.
— А что? — шепчу я, загипнотизированная языками пламени.
— Жизнь, — отец добивается моего ответного взгляда. — Молод еще твой Верещагин, чтобы тягаться со мной. Ненависть и месть никогда не принесут ощущения полной победы, даже достигнув цели.
— По себе знаешь? — интересуюсь я хладнокровно.
— По себе, — безропотно соглашается Вяземский Илья Романович.
— Скажи мне, — прошу я отца. — Зачем тебе были нужны отношения с женой друга? Разве это дружба, если ты обманываешь его? Или это такая невыносимая любовь?
Отца совершенно не удивляют мои вопросы. Но он не собирается на них отвечать. Я вижу это по его сощурившимся глазам и потемневшему лицу.
— Как ты живешь столько лет с таким грузом? — снова задаю я вопрос, который, скорее всего, останется без ответа. — Тебе твой друг не снится?
Отец молчит, никак не реагируя. Встаю, чтобы уйти к себе. Невыносимо тоскливо. Когда я уже берусь за ручку двери, слышу неожиданный ответ:
— Снится. Но не Верещагин. Много чести!
Застываю спиной к нему, но не оборачиваюсь и не выхожу, а спиной же задаю новый вопрос:
— Когда ты отвезешь меня домой, к маме?
— Я прошу тебя сопровождать меня на один прием. Через три дня. На следующий день после него я тебя увезу. Даю слово, — такой ответ получает моя гордая и прямая спина кандидата в мастера спорта по художественной гимнастике.
Прижавшиеся друг к другу Варька и Сашка слушают по скайпу мой рассказ о последних событиях, затаив дыхание.
— Значит, Верещагин и правда не знал, — размышляет Варька. — Ни о Ковалевских, ни том, что тот охотничий домик принадлежал его отцу.
— Думаю, да, — отвечаю я, чувствуя, как разлука с девчонками обостряет непонятную тоску, которая поселилась внутри меня с того момента, как я вместе с Аркадием Викторовичем села в «Победу».
— А что его отец? — напоминает Сашка. — Он что с собой сделал?
— Не знаю, — нервно вздыхаю я. — Он не ответил. Разозлился.
— А твой отец? — интересуется Варька, с сочувствием глядя на меня своими волшебными зелеными глазами.
— А он о семье Верещагина вообще ничего не говорит. Никиту называет слишком молодым, чтобы с ним тягаться. Да еще эти слова — «много чести» — про Верещагина-отца, — отвечаю я, ложась на кровать с планшетом в руках.
— Наверное, — осторожно предполагает деликатная Варька, — они в последнее время, перед смертью Верещагина, не дружили уже?
— Стопудово враждовали! — не церемонится прямая Сашка. — Я бы тоже с другом-предателем не миндальничала! Кстати, Варюха! Миндаль тут причем?
— Миндаль причем, — кивает важная Варька, улыбаясь. — По ассоциации со сладостями. В России издавна этот орех — самый частый ингредиент в выпечке. А сладкая выпечка из белой муки, наоборот, гость на столе не частый.
— Окей! — принимает Варино объяснение Сашка и вяжется ко мне. — Чего такая смурная, Лерка? Ты ничего не скрываешь?
Я всегда знала, что утаить от Сашки свои истинные мысли и реальное настроение — дело гиблое. Не женщина — сканер! Нет. Сканер, радар и шокер в одном флаконе.
— Неуютно мне. И по поводу Виктора Сергеевича. И по поводу самого Верещагина, — сразу сознаюсь я, традиционно не тратя время на отнекивание.
