Пока я задумываюсь над тем, кто стоит за всем, происходящим в семье Верещагиных, мама разливает по чашкам ароматный темно-вишневый чай. Уютное детское чувство защищенности укутывает теплым пледом счастья. Вспомнив о защищенности, вспоминаю и о Викторе Сергеевиче, к которому привыкла и которому доверяла на уровне интуиции, что бы ни происходило. И что чувствую? Что мне его не хватает… Кажется, обернусь: вот он сидит напротив, вроде бы лениво наблюдая за мной. На самом деле зорко и внимательно.
Ежедневно звонит отец, осторожно напоминая, что я в любой момент могу вернуться к нему, как только захочу. Но я не хочу. Я хочу совершенно другого, того, в чем не сознаюсь не только Варьке, Сашке, маме, но и самой себе.
Начинается мамин сериал, она внимательно смотрит на большой экран, занимающий в гостиной всю стену. Тихонько охает, ахает, оборачиваясь на меня и призывая в свидетели происходящего молча, округлившимися от удивления глазами.
До того, как раздается телефонный звонок, подлый дядя Мартины с красивым именем Федерико успевает украсть собственную племянницу, обмануть всех трех женихов Мартины и снять деньги со счетов всех главных действующих лиц сериала. Извиняюще улыбаюсь маме и ухожу на второй этаж в свою комнату. Эту огромную трехкомнатную двухуровневую квартиру в центре города папа купил нам, когда уходил из семьи. Внизу гостиная и кухня, вверху наши с мамой комнаты.
— Лера! — в трубке бодрый голос отца — очередной дежурный звонок. — Всё в порядке, дорогая?
— Да, — честно отвечаю я и чувствую, что всё-таки вру.
— Планируешь вернуться ко мне или остаешься с матерью и выходишь на работу? — осторожно спрашивает он в который раз.
— Возвращаюсь и в детскую поликлинику, и в частную, — рассказываю я. — Как ты?
— Оптимистично! — сухо смеется он. — Пытаюсь помочь Николаю. Получается плохо. Не могу простить ему выходку с твоим похищением.
— Лукавишь, — грустно смеюсь я. — Ты не можешь простить себе, что проворонил это мероприятие.
— Разве? — в голосе отца настоящее лукавство и удовлетворение.
— Ты знал? — пораженно спрашиваю я и догадываюсь, обвиняя. — Ты всё знал!
— Не всё. И не я, — со вздохом сознается отец. — Аркадий — мой глаза, уши, руки.
— Но мозг ты? — улыбаюсь я, наконец, простроив в своей голове весь сюжет последней серии собственного триллера.
— Я не мозг, — ругает себя отец. — Я безмозглый, самодовольный, самоуверенный человек, который не учел в своей партии не только чувства главных фигур, но и их волю.
— Самокритично, — вяло хвалю его я. — Хорошо всё, что хорошо кончается. Кончилось…
— Ничего не кончилось! — вдруг резко отвечает отец. — Твой твердолобый Верещагин…
— Не мой, — по-прежнему вяло сопротивляюсь я и напоминаю. — Ты сам нас развел…
— По твоей настоятельной просьбе, — осторожно напоминает отец и тут же меняет тему. — Жду тебя в любое время.
— Вряд ли… — отвечаю я и прощаюсь.
— Постой! — отец не дает мне положить трубку. — Я хочу предупредить тебя… Никита… Он… Я знаю его с рождения. Его отец был моим лучшим другом. Эта старая трагедия ломает его по-настоящему. Я не буду больше с ним бороться. Обещаю.
— Сильно, — киваю я отцу, хотя он меня не видит. — Только вряд ли его это остановит.
— Вот и я об этом! — восклицает мой неэмоциональный обычно отец. — Его вообще не остановить. Вернее, остановит его только одно.
— Пуля? — по-черному шучу я, внутренне содрогаясь от визуализации только что сказанного. — Серебряная?
— Нет, — вздыхает мой отец. — Это ты. Но…
— Но ты не советуешь? — догадываюсь я.
— Не то чтобы не советую… — отец замолкает, подбирая слова. — Я боюсь за тебя. Если Никита пройдет весь путь до конца, он станет совсем другим человеком. Правда раздавит его. Он накажет только самого себя.
— Пусть так, — не спорю я. — Это его выбор и его решение. Меня это больше не касается. Кстати, я и твоему другу Виноградову это обещала.
— Младший Виноградов просил у меня твоей руки, — вдруг быстро говорит отец и лукаво замирает, ожидая моей реакции.
— Что значит — просил руки? — зависаю я, что мне совершенно не свойственно. — Что за бред… Это такая шутка?
— Не думаю! — смеется отец. — Вот такой домострой карикатурный. Приехал, напросился на встречу и просил меня посодействовать.
— Прикольно, — сказала бы Сашка.
— Какая прелесть! — пропела бы Варька.
— А ты? — спросила я, Лерка Князева.
— Я обещал, — уже в голос смеется отец. — Шучу-шучу. Я ответил, что тебя вряд ли заинтересует это предложение.
— Папа! — смеюсь и я. — Ему двадцать пять!
— Возраст тут не главное, — вдруг проникновенно отвечает господин Вяземский. — Знаешь, после прихода Андрея мне звонил Николай. Он, по его словам, не против этого союза.
— Мы экранизируем пьесы Островского? — не верю я в то, что сейчас слышу. — Что же ты решил дать мне в качестве приданого? Золото Колчака? — уныло спрашиваю я, пытаясь шутить.
— Чуть-чуть больше, — серьезно отвечает отец. — На пару монет.
— Ну… — разочарованно тяну я. — Так на мне каждый второй решит жениться.
— А разве без моего приданого не так же дела обстоят? — участливо интересуется отец.
