— Разрешите вас осмотреть, — ласково говорю я женщине, настороженно на меня глядящей.
Таисия Петровна щурит карие сыновьи глаза и слабым голосом отвечает:
— Не нужно беспокоиться. Я подожду врача.
— Я врач, — терпеливо напоминаю.
— Я жду настоящего, — устало отвечает она.
— Я настоящий врач, — продолжаю говаривать упрямую женщину. — Я работаю по специальности с первого дня окончания медицинского института. Последний перерыв около полутора месяцев.
— Я жду скорую, — капризничает Таисия Петровна.
— Сердечный приступ — заболевание, от которого умирают в течение нескольких минут, — серьезно говорю я, строго на нее глядя. — Боль в области груди есть? Может, была? Одышка?
— Нет, — неуверенным слабым голосом отвечает мать Верещагина.
— Тошнота, рвота, боль в животе? — настаиваю я.
— Нет, — мотает головой Таисия Петровна.
— Сознание не теряли? — спрашиваю я.
— Не теряла, — твердо отвечает за мать ее сын.
— Что именно болит? — уточняю я. — Именно сейчас что?
— Сердце, — настаивает женщина, положив ладонь на левую грудь.
— Я спрашивала вас про боль в области груди, — терпеливо напоминаю я. — Вы сказали, что ее нет.
— Я просто не поняла ваш вопрос, — защищается Таисия Петровна и повторяет. — У меня болит сердце, и я жду скорую. Спасибо за беспокойство, но от вас мне ничего не нужно.
— Давайте измерим давление, — миролюбиво предлагаю я, не меняя радушного выражения лица.
— Скорая измерит, — ворчит женщина и морщится, как будто попробовала что-то кислое.
Я встаю со стула и поворачиваюсь к Верещагину.
— Скорая так скорая, — говорю я, удерживаясь от насмешки. — Главное, чтобы успели.
Шаги за дверью. Стук. В спальню Таисии Петровны входят мужчина и женщина в белых халатах, сопровождаемые Ритой. Здороваюсь и быстро выхожу в коридор. Спускаюсь на один пролет, когда меня крепким захватом берут за локоть.
— Лера! — Верещагин разворачивает меня к себе. — Ты куда?
— Домой, — доверительно и честно сообщаю я. — Твоей матери плохо, тебе надо быть с ней. Вряд ли мы теперь продолжим наш семейный ужин. Выделяю голосом слово «семейный».
— Почему? — насмешливо недоумевает он. — Ты же понимаешь, что мама слегка преувеличивает. Мы вполне можем продолжить трапезу. Я заказал прекрасный десерт. Моя семья его очень любит.
— Странная у тебя семья, — отвечаю я на эти слова. — Мать и две невесты. Ты точно православный?
Никита не отпускает мой локоть, сжимая свои пальцы еще крепче.
— Я настаиваю!
— Локоть! — напоминаю я.
Верещагин отпускает меня и досадливо морщится.
— Ты не ответил на мой вопрос, — говорю я, удержавшись от того, чтобы потереть руку в том месте, где он меня держал. — Твоя семья — это только мать?
— Благодаря твоему отцу — да! — лицо Верещагина каменеет, глаза темнеют, челюсти сжимаются.
Лед тронулся! Мы приблизились к чему-то важному. Теперь надо, соблюдая осторожность, вывести Верещагина из себя, чтобы ситуация стала понятнее. И я рискую:
— Может, всё-таки благодаря твоему?
И оказываюсь в жестких сильных объятиях прижатой к каменной груди. Табачно-мятный аромат тут же подавляет все остальные запахи и даже звуки. Сначала смотрю на верхнюю пуговицу его серой рубашки, потом медленно поднимаю на него глаза. Он сверлит меня сумасшедше тяжелым взглядом, подавляющим, подчиняющим, наказывающим.
— Считаешь эту тему подходящей для шуток? — выдыхает он, вжимая меня в себя еще сильнее, буквально расплющивая.
Некстати вспоминаю, как Вовкины младшие братья так же крепко прижимали к себе подаренного им нашей компанией котенка Филиппа. Варька охала, пытаясь объяснить мальчишкам, что малышу больно, а я представляла на месте несчастного котенка Сергея-Филиппа и испытывала мрачное удовлетворение. До сих пор стыдно перед котенком… Особенно теперь, когда я на его месте.
Скоро мое тело станет просто сплошным синяком. Хочется вырваться из ненавистных объятий, но я терплю. На кону больше, чем синяки.
— Я считаю, что все твои действия — следствие одному тебе известного преступления, которое ты приписываешь моему отцу. Если бы мой отец был виноват на самом деле, то, я уверена, ты нашел бы законный способ его наказать, — говорю я, не отводя спокойного взгляда.
— В том-то и дело… — цедит сквозь зубы Верещагин. — Не если бы…
— Можете огласить? — предельно вежливо интересуюсь я.
— Огласить что? — теряется Верещагин, не двигаясь и уже буквально срастаясь своим телом с моим.
— Список преступлений моего отца, — поясняю я. — Хорошо бы и мой.
— Твой? — губы Верещагина медленно опускаются к моим губам.
— Мой. Список моих преступлений, — подсказываю я, не дергаясь и не уворачиваясь, почти в его рот, который прижимается к моему в ожидаемом терпком поцелуе.
Теперь я готова к поцелую, но он все равно меня потрясает. Напором, силой мужской страсти и гнева, словно я виновата в том, что Верещагин меня целует. Словно он не хочет этого делать, а я его заставляю. Сильные губы забирают мои себе, подавляя и наказывая. Но я не отвечаю. Слишком рано. И много чести. И Никита останавливается, резко отпускает меня, почти отталкивая.
— Ваш список готов! — с презрением говорит он. — Начнем с первого пункта?
