— Чуть меньше, — неожиданно покраснев, отвечает он.
Темный румянец на смуглом лице смотрится изысканно красиво и благородно. Я ошиблась: Верещагин живее, чем кажется.
— Насколько меньше? — продолжаю я, не давая ему вспомнить о моем теле, которое он придавил своим.
— Больше ста дней! — неожиданно сообщает Никита моему подбородку, ласково царапая его своим свежевыбритым.
— Насколько больше? — у меня получается даже улыбнуться. Надеюсь, снисходительно и спокойно.
— На много, — надолго отвлечь Верещагина не удается, и жесткие мужские губы запечатывают мой уже открывшийся для очередного вопроса рот.
Этот поцелуй другой: он продолжительный и какой-то привилегированный. У меня стойкое ощущение, что мужчина награждает меня им, как будто ему был предоставлен выбор, и он выбрал меня из десятка, а то и сотни претенденток. Это чувство придает силы и помогает достаточно удачно оттолкнуть крепкого мужчину.
— Ты ревнуешь? — искренне недоумевает он, потом широко улыбается, утверждая. — Ты ревнуешь!
— Других вариантов нет? — спрашиваю я довольного собой красивого мужчину. — Только этот, утешающий уязвленное самолюбие?
Появляется желание уязвить не только словами, и я вытираю целованные им губы тыльной стороной ладони. Его глаза прищуриваются, но я успеваю заметить вспышку разочарования в их карей глубине.
— Я готов выслушать тебя. Услышать, что ты хочешь, — тихо выдохнув, говорит Верещагин.
— Домой, — быстро и не раздумывая, отвечаю я.
— Вяземский тебя больше не получит! — Верещагин напрягается и, отшагнув, выпрямляется. Гордо. С достоинством. Одиноко.
— Я. Живая, — четко произношу я, наклонившись к нему. — Пусть кукла. Но живая. Не картонная. Не тряпичная. Не фарфоровая. Я не желаю зависеть ни от отца, ни от тебя. Но он хотя бы отец… Пусть он не был рядом со мной в полном смысле этого слова. Но он родил меня, по-своему заботился обо мне и маме. Ты… Ты никто.
— Я твой муж, — перебивает меня начинающий злиться мужчина. Желваки ходят под смуглой кожей, челюсти сжимаются, глаза темнеют.
— Тебе надо отомстить моему отцу за своего — вот и женись на нем! — нагло предлагаю я, тихо радуясь тому, что он так ярко реагирует. — Я здесь при чем? Мой отец обманывал твоего, соблазнив твою мать и сделав ее своей любовнице? Или это было изнасилование? Принуждение с его стороны?
Верещагин сжимает кулаки и молчит.
— Твоя мать тоже принимала в этом участие. Я — нет! Что за итальянские страсти?! Почему за прелюбодеяние родителей должны отвечать их дети?! Я? Андрей? — бросаю вопросы-обвинения в лицо словесными пощечинами.
— Ты и Андрей? — рычит он. — Прекрасно! Вы уже вместе?
— Ты псих, — безэмоционально констатирую я. — Больной на всю голову. Человек, нуждающийся в профессиональной помощи. Врача.
— Вот и помогай! — почти кричит он.
— Я педиатр! — в ответ кричу я.
Я редко кричу. Если вы спросите у Вари и Саши, моих лучших подруг, знающих меня с раннего детства, то они будут утверждать: я не кричу никогда. Пару моментов из подростковой жизни я всё-таки припомню, но, сами понимаете, исключение только подтверждает правило. Да что ж такое…
— Я детский врач, — тихо и спокойно повторяю я. — Тебе уже не помогу. Поздно. Это максимум до пятнадцати лет.
Верещагин жжет меня пронзительным острым взглядом и вдруг говорит:
— Вообще-то у меня вся надежда на тебя. С тобой я начал что-то чувствовать, кроме желания отомстить.
— Добавилось желание изнасиловать и убить? — не верю и горько спрашиваю я. — Или в обратном порядке?
— Появилась мысль бросить всё к чёртовой матери! — горячо шепчет он, снова придвигаясь ко мне.
— Я бы не стала называть Таисию Петровну матерью чёрта, но… если ты настаиваешь… — отвлекаю я его от намерения меня поцеловать попыткой пошутить по-черному.
— Ты считаешь меня чёртом? — вглядываясь в мое лицо, удивленно спрашивает он.
— Скромно? — догадываюсь я. — Хотите быть бесом?
— Есть разница? — морщится он, завороженный чем-то в моих глазах.
— Огромная! — вздыхаю я притворно. — И тот, и другой — прихвостни дьявола. Но чёрт — просто мелкий пакостник, с шерстью, рогами и копытами, с мерзким запахом, сразу его выдающим. А у беса, кроме рогов и копыт, еще и крылья. Он может летать, вселяться в человеческое тело. Его запах губителен, но приятен.
— Тогда лучше бес, — совершенно серьезно выбирает Верещагин, как будто кто-то предлагал ему этот выбор. — Будем считать, что я занял это человеческое тело. Тебе приятен мой запах?
Отвлечь от выбранной цели настойчивого мужчину не удается. Крупное тело вжимает мое и в себя, и в дверь. Чуткие ноздри Верещагина раздуваются, и он впитывает мой запах, жадно, сильно.
— Мы говорили о твоем запахе, — напоминаю я, не шевелясь.
— И чем же я приятно пахну? — усмехается он почти в мой рот.
— Приятно? Уверен? — не удивляюсь я его самонадеянности и высокомерию.
