— Подожди! — очень боюсь его обидеть. — Мы видимся третий раз в жизни. Картина написана несколько лет назад. Какая муза?
— Прекрасная! Лучшая! — горячится Андрей. — И видимся мы в четвертый раз! Первый раз на юбилее отца, второй раз на концерте, третий раз вчера.
Голубизна глаз молодого человека пропитывается обидой и искренним огорчением. Перевожу взгляд с так понравившихся мне нежных ломаных бутонов на его красивое лицо, искаженное сейчас печалью и досадой.
— Ну… если в четвертый, — неловко и невесело шучу я. — Спасибо! Повторюсь, она прекрасна! Я говорила тебе это еще на выставке.
— Да! — торжествующе говорит Андрей, в его голосе ликование и гордость. — Я верю тебе. Твоя реакция на мою картину сделала меня самым счастливым человеком на свете!
— Сразу на свете? — устало спрашиваю я, почти раздавленная его напором и восторгом. — Не преувеличивай!
— На свете! — по-детски настаивает Андрей и, бросив порванную упаковку на пол и поставив картину на соседний стул, порывисто обнимает меня, не обращая внимания ни на Виктора Сергеевича, ни на милую женщину, вернувшуюся с чашкой моего кофе по-еврейски.
Через крепкое плечо Андрея смотрю на предупредительно спокойного Виктора Сергеевича. Что? Не защитите? Прекрасно понимая мои немые вопросы, мужчина придает своему лицу дурашливо непонимающий вид и даже отворачивается. Это разве охрана? Пытаюсь мягко высвободиться сама — бесполезно. Андрей только крепче сжимает обернутые вокруг моей талии горячие сильные руки. Мой нос прижат к чужому твердому плечу, и дышать проблематично. Когда руки молодого счастливого художника начинают гладить мою спину, раздаются тяжелые шаги, думаю, моего мужа. «Просыпается» Виктор Сергеевич, который деликатно и негромко покашливает.
— Продуло? — выпущенная из объятий, ехидно спрашиваю я своего личного охранника и сажусь. — Или нервное?
Стремительно вошедший в комнату Верещагин одет в голубую рубашку и джинсы. Он строго смотрит на меня, сидящую и нюхающую аромат чудесного кофе, и Андрея, по-прежнему стоящего надо мной.
— Я рассчитывал на тихий семейный завтрак молодоженов! — рычит Верещагин, садясь напротив меня и кивая женщине, которая тут же ставит перед ним кофе и кладет на тарелку яичный ролл.
— Твоя грубость и отсутствие манер не делают тебя мужчиной, — парирует Андрей, садясь рядом со мной.
— Ты думаешь, что мужчиной делают тебя манеры и попытка волочиться за чужой женой? — усмехается Верещагин, делая глоток кофе и глядя на меня.
— Волочиться? — смеется Андрей, получая выбранным им панкейк. — Играешь в благородного хозяина поместья? Кем мнишь себя? Герцогом? Графом? Тебе надо было жениться на Рите. Она настоящая дворянка.
— Я женился на том, на ком захотел жениться, — сарказмом Верещагина можно, как специями, приправить и мою пиццу, и его яичницу, но приправляет он сладкий панкейк Андрея. — Тебе такая жена и не снилась!
Я не буду встревать в диалог двух павианов в период гона.
Во-первых, дурацкая дуэль может продолжиться и неизвестно чем закончится.
Во-вторых, отношения отца с Виноградовыми абсолютно отличаются от отношений с Верещагиным, поэтому не хочу показывать Андрею реальное положение дел в моей молодой «семье».
В-третьих, в меня вселяется злой дух противоречия: Сашка сказала бы, что Лерка «отмерзла». Эмоции царапают мое равнодушие и спокойствие, оставляя неглубокие, но болезненные шрамы, как царапины на нежной коже от тонких, неокрепших когтей расшалившегося котенка.
— Снилась, — отбивает подачу Андрей, мыча от удовольствия. То ли панкейк вкусен, то ли раздражение Верещагина нравится. Скорее всего, и то, и другое. — Снится каждый день.
— И это твой максимум! — обещает Верещагин, кивком получая куриный маффин.
— Посмотрим! — философски предрекает Андрей, переходя на шоколадный пирог.
— Нам некуда повесить твою картину! — категорично утверждает Никита и приступает ко второй чашке черного кофе.
— Она уже не моя. Она Лерина, — откидывается на спинку стула насытившийся Андрей. — Где она захочет — там и будет висеть! Ты же тоже можешь нарисовать что-нибудь. Она и твою картину повесит!
Андрей чрезвычайно доволен собственной шуткой и смеется громко, нахально.
— Хорошая идея, — подтверждает Верещагин. — Я нарисую тебя. Ты бы предпочел портрет в какой технике? Я одинаково плохо владею любой.
Слова Никиты вызывают слабую улыбку на моем лице. Андрей видит ее и начинает злиться.
— Пожалуй, ты прав! — Андрей встает и бросает на стол салфетку. — Продолжим в скором времени. Руку подлечи! Десять лет прошло — неужели до сих пор беспокоит?
По тому, как каменеет лицо Никиты, как он резко сжимает в руке чашку с кофе, как медленно поднимает на Андрея почерневшие, почти черничные глаза, я понимаю, что наш гость переступил какую-то запретную черту. Верещагин тоже встает:
— Тебя сейчас будут беспокоить и руки, и ноги, и голова, — негромко и как-то устало говорит Никита.
