Варька тут же поддержала бы древнего философа. Девчонки!
Сашка не берет трубку, получаю от нее сообщение: «Перезвоню, если ты Лера».
Варя берет трубку и от ее мягкого нежного голоса мне становится тоскливо и радостно одновременно. Как же я по ним скучаю, по своей прежней размеренной и понятной жизни!
— Да? Слушаю вас, — осторожно говорит подруга.
— Это я, — смеюсь. — Алекс Юстасу.
— Леруся! — очаровательный Варькин тембр сразу влюбляет в себя. — Рассказывай, как и что там с тобой?
— Сложно, — честно отвечаю я. — Меня опять увезли к Верещагину. Я, видимо, переходящий приз.
— Подбирается! — констатирует Варька. — Всё, как мы с Сашкой и предполагали. Влюбился и на стену лезет от желания обладать тобой! Да еще и месть провернуть надо! Параллельно…
— Похоже на то… — устало соглашаюсь я.
Короткий сон. Звонок Риты. Дуэль. Картина в подарок от Андрея. Объятия и поцелуи Верещагина.
— Я хочу спать, — жалуюсь я Варьке. — Но меня тащат на рыбалку!
— Живешь интересной, насыщенной жизнью, подруга! — хохочет Варя. — Лови золотую — загадаешь желание.
Крупная рыба с золотисто-бурой чешуей резво прыгает по траве, дергая мою удочку и мои руки. Я поймала ее за каких-то пять первых минут так называемой рыбалки.
— Видишь, как просто, — мягко улыбаясь, говорит мне Верещагин, снимая золотую рыбку с крючка.
— Красавица! — завороженно говорю я и неловко шучу. — И желания, как положено, исполняет?
— Зачем тебе для этого она? — серьезно спрашивает меня Никита. — Оглашай! Я все исполню. Кроме двух. Не дам развод и не отпущу домой.
— А так всё-всё? — подначиваю я. — Как в анекдоте?
— Каком анекдоте? — Верещагин бросает пойманную мною рыбу в пластиковое ведро.
— Поймал как-то раз совершенно нечаянно старик Хоттабыч золотую рыбку. И вот смотрят они молча друг на друга — ситуация-то патовая, — охотно рассказываю я, и Верещагин смеется.
— Ну, почти! — подтверждает он. — Так загадаешь?
— Услышав моё желание, Золотая Рыбка всплывет кверху брюхом, Фея попадет в психушку, Хоттабыч побреется налысо, а у Джинна будет сильная душевная травма, не совместимая с размером той бутылки, в которой он живет, — грустно говорю я.
— Что же это? — искренне удивляется Никита, пристально глядя на меня.
— Откажись от мести, — прошу я шепотом. — Или перед тем как мстить, вырой две могилы.
— Что? — холодным мертвым голосом переспрашивает Верещагин. — Что ты сказала?
— Это не я. Это Конфуций, — обреченно и безнадежно отвечаю я.
Верещагин, не глядя на меня, садится на маленькую скамеечку в паре шагов от кромки воды и негромко, но отчетливо говорит:
— Не могу. Я болен желанием добиться справедливого возмездия. И что бы ты ни говорила — эта болезнь неизлечима.
— Неизлечимо болен… — не верю я. — Чем? Слабоумием?
Я сажусь рядом и терпеливо спрашиваю:
— Я не понимаю. Объясни. Мой отец предал твоего отца. Твоя мать предала твоего отца. Твой отец покончил с собой. Мой присвоил себе чужое. Виноградов-старший тоже в курсе. Законным способом доказать это ты не можешь. Тогда почему?
— Что почему? — я слышу, как по-настоящему скрипят его зубы, когда он сжимает челюсти.
— Почему ты мстишь мне и детям Виноградова? — я кладу ладонь на его колено и совершенно по-детски упрекаю. — Это несправедливо. Нечестно.
Верещагин молчит, ничего не отвечая.
— Причину своей боли ты прекрасно знаешь. Теперь будь сильным — прости. Не Вяземского, не Таисию Петровну, не Николая Игоревича. Себя прости за ненависть.
— Если мне понадобится духовник, я пойду в церковь! — грубит мне озлобленный и напряженный мужчина. — Так можно от прощения договориться до чувства глубокой благодарности врагу за преподнесенный урок!
— Прощать и пережить — разные вещи, — настаиваю я, пока мне не заткнули рот и не запретили говорить. — Ты уже искалечил себя. Не надо калечить меня и Виноградовых. Сколько бы это ни стоило.
Верещагин поворачивается ко мне всем корпусом:
— Моего отца нет. Ты понимаешь это? Его нет. Он точно так же, как и твой, мог бы сейчас жить, открывать выставки, сниматься на телевидении. Он мог дождаться нашей свадьбы и внуков.
Так… Приехали… Ещё и это… Он продолжает свою дуэль, только теперь не с Андреем, а со мной…
— Послушай! — я по-прежнему не убираю ладонь с его колена. — Эту часть твоих фантазий мы обсуждать не будем. Ты хотел меня использовать — передумал. И бог с этим!
— Я не передумал, — его ладонь накрывает мою и до боли сдавливает. — Я не откажусь от своего решения. Господам Виноградову и Вяземскому должно быть так же плохо, как и мне.
— Ты не хочешь слышать ни меня, ни кого-то еще, — сдаюсь я, пытаясь забрать руку.
—
— Не буду, — вредничаю я. — Ни ловить, ни есть. Отпусти ту, что я поймала.
— Она может не выжить. У нее порвана губа, — мужчина мрачен и задумчив.
— И я, — говорю я, подняв лицо к нему. — Я тоже могу не выжить. У меня тоже порвана губа. А ты продолжаешь дергать.
