Но он, конечно, прав. Кроме табака и мяты, сегодня я отчетливо чувствую гвоздику и душистый перец. И этот парфюмированный «маринад» неожиданно волнует, сочетаясь с запахом опасности, безотчетной тревоги и… надежности. Пока я раздумываю, как опасность может сочетаться с надежностью, он говорит, губами двигая мои губы, как кукловод.
— А ты пахнешь грушей, — вдруг говорит мне Никита.
— Грушей? — пораженно удивляюсь я.
Как? Как он смог почувствовать верхние ноты моей туалетной воды, которые растворяются в воздухе и исчезают с кожи буквально через десять-пятнадцать минут после нанесения, даже раньше. Как этот аромат стал шлейфовым для его обоняния?
— И какой-то морозной ягодой, — добавляет он, накрывая мои губы, перебирая их своими губами, пробуя на вкус.
Поцелуй осторожный, нежный, робкий, словно мужчина ждет моего сопротивления, но не верит, что оно будет. С трудом, распрямив руки на всю длину, отстраняю его от себя, так и не ответив на поцелуй.
— Я мог бы стать для тебя настоящим, — слова Верещагина, сказанные им сейчас, после утреннего завтрака в зимнем саду, после всего того, что было и сегодня, и в предыдущие дни, кажутся нелепыми.
— Бесы считаются падшими ангелами, изгнанными из рая, но мечтающими туда вернуться, — говорю я, и в это время у Верещагина звонит телефон.
— Рита? — брови мужчины слегка приподнимаются в немом вопросе.
Замечательно! Наконец, ей хватило ума позвонить не мне, а ему. Ах, да! Сейчас она не сможет мне позвонить, я поменяла симку. Но как она позвонила на предыдущую?
— Рита! Всё в порядке! Что за истерика?!
Верещагин бросает меня у двери и отходит вглубь зимнего сада, к лимонам и мандаринам.
— Рита! Успокойся! Ты всё преувеличиваешь, как и всегда. Какая опасность? Это была обычная тренировка, — Никита оборачивается ко мне и спокойно врет. — Мы были в масках, в защите. Зачем ты позвонила Лере? Моя жена любит поспать после…
Верещагин специально замолкает, позволяя Рите самой додумать, после чего я так люблю поспать.
— Откуда у тебя номер ее телефона? Алло! Рита!
Никита пожимает мощными плечами и говорит мне раздраженно и устало:
— Прервалось. Прости ее, она паникерша та еще!
— Если сегодня нас не разведут, поскольку воскресенье, — начинаю я, снова неторопливо двигаясь по минному полю, — тогда я хотела бы заняться своими делами.
— У тебя сегодня есть дело, — терпеливо отвечает он. — Мы идем…
— На охоту? — иронично перебиваю я.
— Нет. На охоту выдвигаться уже поздно. Зато мы успеем на утреннюю рыбалку! — неожиданно смеется Верещагин.
— Я не рыбачка, — отказываюсь я, мечтая, если не выпустят из дома, потратить время на досыпание и телефонные разговоры с друзьями. Ехидно добавляю. — И, насколько я знаю, утро, подходящее для рыбалки, ты потратил на тренировку.
— В нашем пруду не поймать рыбу очень трудно, надо как следует постараться! — весело говорит успокоившийся Никита. — Пруд искусственный, рыба запущенная и откормленная. Золотой и серебряный караси, толстолобик.
— Но это же не рыбалка! — удивляюсь я. — Никакой уважающий себя рыбак ее таковой не считает.
— Это для тебя, не для меня, — возвращается ко мне, стоящей в дверях, Верещагин. — И для наших детей. Им же интересно будет научиться ловить рыбу, чтобы потом приготовить из нее обед или ужин для домашнего стола.
Вот в этот момент мне по-настоящему становится страшно… Зрительный контакт, который сейчас установился между нами, становится тягучим, засасывающим, как трясина, в которой погибнем оба, я и он. Вместе.
Какие дети? Мои и его? Холодеют руки и ноги, в горле пересыхает. Самое главное, чтобы он этого не понял, не почувствовал.
Открывающаяся за мной дверь запускает в зимний сад Виктора Сергеевича, который будничным голосом спрашивает меня, не обращая внимания на Верещагина:
— Вы будете, как хотели, читать книгу, которую мне заказали вчера, Валерия Ильинична?
— Да! — разворачиваюсь я навстречу своему спасителю. — Конечно. Спасибо.
Оставив ухмыляющегося Верещагина в зимнем саду, я в сопровождении охранника поднимаюсь в свою спальню.
— Книга на тумбе возле постели, — говорит он, открывая мне дверь.
— Книга? — рассеянно переспрашиваю я. — Она существует?
— Несомненно, — кивает он.
— И я ее заказывала? — улыбаюсь я в ответ на его хитрую улыбку.
— А разве нет? — отвечает он лукаво, уходя и оставляя меня одну.
Конфуций? Виктор Сергеевич намекает на философское отношение к происходящему? Юморист…
Книга новая, глянцевая обложка, типографский запах.
Надо предложить Верещагину выгравировать эти слова на дверях его дома. Но похоже, что это ему уже не поможет. Ненависть вытравила его изнутри. В нем нет содержания, есть только оболочка. Какой сложный и страшный человек. Да и Андрей не так прост, каким показался во время знакомства и последующего общения.
