Мои губы почему-то пощипывает от этих слов, и я сдерживаюсь, чтобы их не облизать.
— Такая версия мне не известна, — отвечаю я.
— Проверим? — говорит Никита хрипло, как будто в горле першит.
— Не стоит, — прячу взгляд и сажусь за стол.
После того, как Виктор Сергеевич помогает мне сесть, он встает за моей спиной в паре шагов и застывает на месте.
— Спасибо, ваши услуги больше не нужны! — мрачно говорит моему охраннику Верещагин. — Мы будем обедать в одиночестве. Свободны, Виктор Сергеевич. Я способен защитить свою жену в периметре гостиной. Вас это тоже касается. Я всё смогу положить на тарелки сам.
Никита обращается к той самой женщине, что обслуживала нас утром за завтраком. И мы остаемся одни. За сырным супом-пюре, который Верещагин разливает по тарелкам, мы молчим. Под красивой белой фарфоровой крышкой с крупными красными маками на настольном мармите на подогреве оказывается… мой золотой карп.
— Я не буду его есть, — говорю я твердо, складывая приборы.
— Почему? — Верещагин сжимает челюсти. — Потому что я его не выпустил?
— И поэтому тоже, — киваю я.
— Ты объявляешь голодовку? — усмехается Никита.
— Смешно и легко объявлять голодовку, когда съел целую тарелку супа, — спокойно отвечаю я.
— Злата приготовила карпа под совершенно чудесным сметанным соусом, — голосом искусителя сообщает мне Верещагин.
— Злата? — переспрашиваю я.
— Женщина, которая нас обслуживает, — поясняет Верещагин. — Она работала в моем доме со времен моего отца. Теперь, когда я решил жить отдельно, она выбрала работу у меня.
— Выбрала? — не понимаю я.
— Мать не отпускала ее от себя, — Верещагин мягко мне улыбается. — Но Злата попросила меня ее забрать. Есть возражения?
— Нет. Возражений нет, — отвечаю я. — Меня вообще это не касается.
Буквально через пару мгновений Никита оказывается за моей спиной и кладет свои горячие ладони на мои напряженные плечи. Ласковое давление сильных рук. Нежное поглаживание шеи. Большие пальцы добираются до затылочных костей и начинают круговые движения. Приятная легкая боль доставляет удовольствие.
— Какие у тебя удивительные волосы, — шепчет Верещагин моему затылку. — Ты веришь в сакральность женских волос? Ты разрешишь мне их расчесать? Мне уже несколько дней снится этот сон. Тот, в котором я расчесываю твои волосы.
— Нет, — говорю я, наклоняя голову вперед и отстраняясь от его рук, и жестко добавляю. — Прекрати!
Верещагин убирает руки и, отчетливо вздохнув, возвращается на свое место.
— Я неприятен тебе? — поморщившись, спрашивает он, так и не приступив к еде.
Грустно смотрю на мармит. Золотая рыбка погибла зря и по моей вине. Встречаюсь взглядом с «мужем» и честно отвечаю на прямой вопрос:
— Нет. Не неприятен. Безразличен.
— Это Жданов? — вдруг резко выдыхает Никита. — Это он — твой выбор?
— Игорь? — и этот туда же. — С чего ты взял?
— Он помогает тебе, — упрекает меня Верещагин. — Чтобы так помогать — надо иметь особые отношения!
— У нас, действительно, особые отношения, — мечтательно прикрыв глаза, дразню я ревнивого мужчину. — Они и называются особым словом — дружба.
— И всё? — не верит Верещагин. — Дружба между мужчиной и женщиной? Не смеши!
— Не веришь в такую дружбу? — подначиваю я. — Но ты же дружишь с Ритой. И, как оказалось, с Еленой и Екатериной.
— Это другое! — возражает Никита.
— Впервые с тобой согласна, — киваю я, взяв стакан яблочного сока. — Твоя дружба кажется мне более чем странной, в отличие от моей.
— И чем же уникальна твоя дружба? — с легкой ноткой презрения спрашивает Верещагин.
— Она старая и настоящая, — просто отвечаю я. — Тебя это не касается, но я отвечу. Игорь, Максим и Вовка — мои друзья, одноклассники. Они способны сделать для меня практически всё, как и я для них. Но…
Нагло смотрю в глаза хмурому и напряженному собеседнику:
— Но я с ними не сплю, хотя спала с ними много раз.
Красиво очерченные брови Верещагина взлетают в недоумении:
— Это такая загадка? Или в вашей компании все и со всеми?
Аккуратно складываю темно-синюю тканевую салфетку в несколько раз, тщательно проглаживая швы, и четко, от души произношу:
— Сволочь!
— Спорное утверждение, — не соглашается Верещагин. — Спишь ты, а сволочь я?
— Я не буду обсуждать свою дружбу и своих друзей детства с тобой, — говорю я, вставая, — с человеком, который не знает значение слова «дружба».
— Зато я знаю значение слова «спать»! — слишком резко отвечает мне Никита, вставая за мной.
— Скромный словарь, — констатирую я. — Узконаправленный.
— Ты мне хамишь? — удивляется мужчина.
— Я отвечаю на хамство, — объясняю я. — Правда, тоже хамством.
Мы стоим, каждый возле своего стула, и сверлим друг друга презрительными взглядами. Напряженную обстановку разряжает телефонный звонок.
— Опять Рита! — с досадой говорит Верещагин, глядя на экран телефона.
— Ответь! — советую я и не удерживаюсь от сарказма. — Дружба обязывает!
— Да, Рита! У меня нет времени. Я занят! — рычит в трубку Верещагин, потом резко бледнеет и неожиданно тихим хриплым голосом переспрашивает. — Что?!
За рулем Виктор Сергеевич. Верещагин сидит возле водителя на переднем сиденье. Я одна сзади.
