— Это она не всё понимает, — жестко говорю я, — по причине прогрессирующего слабоумия. Давно она не работает библиотекарем? Не работает вообще давно? И как давно пытается стать твоей женщиной?
Верещагин поворачивается ко мне и, вздохнув, отвечает:
- Жаль, что это не личный интерес и не радующая мужское эго ревность.
— Конечно, не ревность, — киваю я устало, справившись с плетением косы, и добавляю, не жалея собеседника. — Ревнуют того, кто необходим.
Верещагин снова отворачивается к окну и молчит довольно продолжительное время. Я жду. Я умею ждать.
— Менингит, — негромко говорит моему отражению в огромном окне Верещагин. — Серьезные осложнения.
— У нее есть близкие? — пользуюсь тем, что получила ответ, поэтому сразу задаю следующий вопрос.
— Только моя семья, — Верещагин по-прежнему общается с моим отражением. — Мои родители долгое время были ее опекунами. Теперь это я.
— Рита недееспособна? Ты ее опекун? — бомбардирую вопросами Никиту. — Значит, она инвалид?
На все мои вопросы Верещагин выдавливает из себя одно слово:
— Да!
— А что с ее родителями? — продолжаю я.
Верещагин, наконец, оборачивается ко мне:
— Они погибли, когда ей было… нам с ней было по тринадцать лет.
— Понятно, — задумчиво констатирую я.
Никита оказывается рядом со мной за пару секунд:
— Что?! Что тебе понятно?!
— Мне понятно всё, что связано с Ритой, — спокойно объясняю я, не давая ему прикоснуться к себе. — Осталось выяснить диагнозы Елены и Екатерины.
— С ними всё в порядке! — рычит Верещагин.
— То есть ты не их опекун? — вежливо уточняю я. — Откуда я знаю, может быть, ты опекаешь не только несчастных животных, но и несчастных девушек?
— Стерва! — награждает меня очередным званием Верещагин.
— Подождешь минуточку? — спрашиваю я его.
— В каком смысле? — не понимает он.
Я быстро набираю телефон Вари Быстровой.
— Варюша! Привет! — тараторю я. — Можешь быстро помочь?
— Всё, что в моих силах! — смеется Варя и говорит, видимо, Максиму. — Это Лера! Я отвлекусь на минуточку? Да, Лерочка! Тебе привет от Максима.
— Варюша! Разъясни, кто такая стерва, пожалуйста! — прошу я, включая громкую связь.
Варя мгновенно ориентируется в ситуации и говорит со своей непередаваемой интонацией:
— По-русски «стерва» — это, по первому значению, падаль, полуразложившийся труп. Это слово употребляли раньше в основном по отношению к падшей домашней скотине или лесной живности.
Верещагин, растерявшийся от моей выходки, молчит, вслушиваясь в Варькин тембр, завораживающий и подчиняющий. И не важно, что именно она говорит, сам голос действует на всех безотказно. Сама каждый раз попадаю под влияние, хотя иногда пытаюсь сопротивляться.
— По второму значению, отвратительный, подлый человек, — Варя тихо смеется, и Верещагин против воли млеет.
Знай наших!
— По-английски «сволочь» — «bitch» — это сначала самка собаки, а потом злобная, язвительная, навязчивая женщина. Обращаю внимание, любящая доминировать, — заканчивает Варя и спрашивает. — Тебе эти значения или то, которое распространено сейчас?
Верещагин, по-прежнему завороженный Вариным голосом, по-моему, почти не понимает того, что она говорит.
— Это не мне, — значительно говорю я. — Это одному человеку, с трудом понимающему современную лексику.
Варя тихо хихикает и продолжает:
— Откуда пошла легенда, что стерва — это синоним успеха, бомонда и крутизны, неизвестно.
— Спасибо, родная! Максу привет с поцелуями! — благодарю я.
— Уточни, куда поцелуи, Лерка! — вклинивается в разговор бархатный голос Макса Быстрова. — Чтобы она не откосила при передаче!
Теперь я привычно замираю, наслаждаясь. Вот дал же Господь Бог человеку всё, что только можно было дать! Всех нас хоть чем-то обделил, а его наградил сверх меры. Можно влюбиться в один голос, не видя его обладателя. Нашли же друг друга мои друзья!
— А куда бы ты хотел? — шутя спрашиваю я Максима, видя, как шевелит челюстями отмерший Верещагин.
— Перезвони мне на личный телефон и уточним, — шепчет Максим, и целую секунду я, как кобра, гипнотизируемая звуком флейты факира, собираюсь это сделать.
— Так какое из значений ты имел в виду? — насмешливо интересуюсь я, отключив телефон. — Неужели злобная, язвительная, навязчивая женщина-доминант?
— Скорее всего, — ворчит он.
— Это ты мне говоришь, что я доминант? — настаиваю я. — Ты, подлогом на мне женившийся? Ты, удерживающий меня возле себя против воли? Ты, планирующий уничтожить моего отца с моей же помощью?
Верещагин презрительно смотрит на меня и встречно обвиняет:
— Ты только что чуть из костюма не выпрыгнула, пока с Быстровым разговаривала! Лужей практически растеклась у моих ног, думая о нем! У вас там шведская семья?! Эта самая Варя в курсе, что ты на ее мужа так реагируешь?
— На ее мужа все женщины так реагируют в возрастном пределе от трех лет до бесконечности, — сообщаю я. — А что? Слабоумного можно назначать опекуном для слабоумного?
Спрашиваю я недоверчиво, не удивившись обвинению, потому что Верещагин отчасти прав. Но чтобы понять, что это ни для меня, ни для Макса ничего не значит, надо знать нас и уважать. Это как минимум.
