— Не стоит хранить такие письма, это опасно, — много раз говорил себе Филипп, но не в силах был предать огню милые, дышавшие страстью строки. А ведь он даже спрашивал разрешения — можно ли, мол, уничтожить записки? — у самой Софии-Доротеи. Она вроде бы согласилась, но посмотрела на него с такой грустью и укоризной, что он немедленно принялся утешать ее… и о письмах оба забыли.
Наследная принцесса тоже, конечно, хранила послания своего верного рыцаря. После того, как ей приходилось принимать на супружеском ложе пьяноватого и неряшливого Георга, она находила отдохновение в чтении таких вот признаний:
«В два часа ночи я получил губительное известие, что вы обнимаете принца. В какое же отчаяние повергло меня его столь быстрое возвращение!..»
Или:
«Когда я несу караул, будь то ночью или днем, мне всегда хорошо думается. И думаю я об одном: чтобы побыстрее свидеться с вами. Я мысленно разглядываю вас — всю, с ног до головы — и нахожу воплощением совершенства. Если любовь возможна на том свете, будьте уверены, что все красавицы иных миров не сумеют отвлечь меня от вас».
И короткая приписка-пророчество, над которым София-Доротея пролила немало слез:
«Меня ждет судьба мотылька, сгоревшего в пламени свечи. От рока не уйдешь…»
Влюбленные готовы были сбежать, навсегда покинуть ненавистный Ганновер, попробовать обрести счастье где-нибудь на краю света. Но как это сделать? На их пути множество препятствий. София-Доротея замужем за кронпринцем, который время от времени дарит ей свои ласки. А главное, у нее есть двое горячо любимых детей.
Денег же, с помощью которых можно было бы отворить все двери и подкупить всех тюремщиков, у молодых людей, разумеется, нет… У кронпринцессы, содержавшей собственный двор, была лишь рента, что выплачивал ей прижимистый супруг; драгоценности, что остались от отца, знали все ювелиры Европы, так что продать их было бы нелегко. А те, что преподнес Георг, принадлежали ганноверской короне.
Филипп и подавно был беден как церковная крыса. Он с таким азартом играл в карты и так редко выигрывал, что ящики его секретера, казалось, распухли от долговых расписок. София-Доротея с искренним умилением читала следующие слова:
«Прилагаемые счета покажут вам, что положение мое плачевно. Зато у меня есть куда более ценное достояние, и пусть все государи мира попробуют отнять его у меня!»
Увлеченные своей любовью, уносясь мечтами в неведомые светлые дали, полковник и принцесса совершенно позабыли о том, что они не одни на этом свете. В частности, рядом с ними во дворце ганноверского курфюрста жила графиня Платен, жестоко оскорбленная безрассудным Кенигсмарком. Да-да, именно безрассудным, потому что человек предусмотрительный, зная о вспыльчивости и мстительности госпожи Платен, не стал бы рвать с нею одним махом, а закончил бы довольно долгий роман бережно и аккуратно.
Но Кенигсмарк не был дипломатом. Он так любил Софию-Доротею, что отнесся к изъявлениям недоумения, которыми осыпала его графиня, как к жужжанию назойливой мухи.
Платен попыталась было вновь соблазнить его. Кенигсмарк не обратил на ее попытки никакого внимания. Графиня написала ему несколько записок, приглашая «побеседовать, как когда-то». Наглец не ответил. Мало того: Филипп умудрялся не оставаться с ней наедине и даже быстро сворачивал в какие-нибудь закоулки, если графиня шла ему навстречу по коридору.
Конечно же, курфюрстова фаворитка оскорбилась окончательно. Поняв, что Кенигсмарк увлекся кем-то другим, она принялась внимательнейшим образом наблюдать за ним и очень скоро заметила пылкость во взглядах, которые неверный бросал на принцессу.
— Следите за полковником, — велела она двум офицерам, которым время от времени платила как раз за услуги подобного рода. — Я должна знать, к кому он ходит на свидания.
Очень скоро была обнаружена потайная лесенка, что вела в покои Софии-Доротеи, а также установлено, что едва ли не каждую ночь Кенигсмарк, облачившись в длинный темный плащ и прикрыв лицо полумаской, поднимается по ней.
Самоуверенность мешала графине признать превосходство принцессы. Она уверила себя, что Филипп не мог подарить сердце такой простушке, как София-Доротея, и решила обождать — мол, одумается и вернется. Ведь и в бытность свою признанным любовником графини он то и дело преподносил сюрпризы — не являлся в условленный час или же вообще заявлял, что разочаровался в женщинах навсегда. Это означало ссору с какой-нибудь вертихвосткой, которая и мизинца его не стоила. Госпожа Платен ценила, что Филипп изливал перед ней душу, и успокаивала его… в меру своих сил. К утру Кенигсмарк обычно совершенно утешался и не вспоминал больше о недавнем увлечении.
«Так будет и на этот раз! — думала Клара-Елизавета. — Надо только набраться терпения».
И она призвала к себе соглядатаев.
Новость, ими сообщенная, оказалась столь неприятной и неожиданной, что графиню охватила ярость. Ни о каком примирении, ни о каком прощении, которое она собиралась великодушно даровать Кенигсмарку, теперь и речи быть не могло.
