Я привык, что контролирую совершенно все. Круг своего общения. Внешний вид. Эмоции, раз на то пошло, я всегда словно четко разграничивал свои ощущения. Этот может нравиться или эта. А вот этот нет. А тут все летит к чертям, я почти поцеловал его! Я!? САМ?! Что за черти, что? От роду не было такого, чтобы моя хваленая сдержанность сдавала, да я не знаю его толком, точнее, не знаю вообще о нем ничего, лишь малые крупицы информации — он моя одногодка, он богат, у него салон, и он гребаный придурок.
Дома оказываюсь рекордно быстро, после с полчаса кручусь у зеркала, недовольно заметив, что тату он сделал хорошо — не придерешься, правда, доделывать нужно еще. Я понимаю, что придется записываться к нему, показать, что я в какой-то мере нуждаюсь в нем. Собачий бред! Меня никогда так не трогало, когда намекали на мою ориентацию, да я смеялся прямо в лицо, мог еще и демонстративно поцеловать парня на глазах у всех, мне слова боялись сказать. А тут какое-то непонятного происхождения чмо с презрением смотрит, так еще и шипит, что я пидор. Ненавижу это слово, всеми фибрами души ненавижу. Я не пидор, я бисексуален, я тот, кто способен возбудиться при виде обоих полов. Я тот, кому, по сути, плевать, кого любить: мужчину или женщину. Но я не пидор!
Нет, это не обида. Это не просто злость. Это ярость, это штурм внутри меня. Это великое оскорбление, и от кого?! Да я почти уверен, что и он не такой уж правильный, какие круги по моему телу выводил руками, как скользил глазами по моей фигуре. Сука.
Бесит, невероятно бесит. Сучонок. А я еще сидел, жалел, что допустил его избиение. Жалел, что на алебастровом лице ссадина, что из пухлой губы кровь проступила. Я хотел, как преданный пес, рану зализать, обласкать, забрать боль гребаного сукина сына. А он? Он шарахнулся, будто я кучка дерьма. Отвратительное ощущение. Когда чувствуешь, что человек ускользает от твоего касания, когда ощущаешь, как его дыхание почти смешалось с твоим, когда вдыхаешь его запах так близко, это словно поманить десертом, помахать сладостью перед носом и резко убрать.
Как же он меня завел. С пол-оборота, настолько сильно, что у меня пар из ушей валит, я не знаю, куда деть себя, и осознаю, что в данный момент тащить кого-то в свою кровать не желаю. Я вообще никого видеть не хочу, а у меня назначена встреча в 23:00. Нет-нет-нет, я не позволю своим неправильным мыслям мешать мне вести дела. Я не позволю этому, пусть и дико сексуальному, подонку омрачать мою жизнь. Я — король положения, я тот, кто в университете ярче звезды горит, я тот, на кого равняются, кому завидуют, кого хотят. И я сделаю так, что он пополнит эти ряды. Я, блять, клянусь.
Не в меру злой, раздраженный, с ледяной маской спокойствия на лице я прихожу в ресторан, где назначена встреча. Не обратив внимания на фамилию моего, надеюсь, в будущем компаньона, я мило беседую, включая природный шарм, мужское очарование. Нацепив коронную улыбку, выслушиваю его истории, киваю, показывая, что очень заинтересован, в душе мечтая покинуть сие место немедленно. Человек, сидящий передо мной, — в прошлом один из крупнейших бизнесменов в стране. У него было все, огромное, полное перспектив и надежд предприятие, пока не произошла беда — у него погибла жена и два сына. О жене он сказал уверенно, но когда упомянул сыновей, голос слегка дрогнул, и я засомневался в том, что информация достоверна, словно у него было либо больше потерь, либо меньше, но никак не два сына.
— Соболезную вашей утрате.
— Что ты, это было шесть долгих лет назад. И знаешь, говорят, что время лечит, но они совсем не правы, время, как стервятник, медленно клюет нашу душу, ковыряя рану, не давая ей стянуться.
— Понимаю. Я потерял мать, когда был совсем мал, а отец, не пережив этого горя, тихо увядает. Можно вопрос?
— Конечно, — добродушно кивает мужчина. А меня просто-напросто убивают его чайные глаза. Теплые, одинокие и с глубокой тоской. В них что-то неуловимо знакомое.
— А как звали ваших сыновей? Это праздное любопытство и, право, вы можете не отвечать.
— Арсений и Герман, — первое имя с тягучей болью отзывается в его голосе, а второе он словно выталкивает из себя. И я не могу понять, ненависть это или еще большая боль. Герман… отчего-то сразу всплывает именно Гера, его образ, его точно такие же медовые глаза.
— Красивые имена.
— Жена выбирала. Она очень любила моих мальчиков, близнецы… Они как две капли воды были похожи, отличались лишь цветом глаз. У Германа мои, у Арсения глаза жены. Но оба унаследовали мои русые волосы. Как жаль, что судьба отобрала таких красивых молодых мужчин у подрастающих женщин, как жаль.
Вы верите в совпадения? Я нет. Жизнь научила тому, что все довольно закономерно.
— У вас красивые глаза, не сочтите это за комплимент, — обаятельно улыбаюсь и отпиваю из своего бокала.
— Чайные, так всегда говорил мой сын.
— И он прав. Что ж, господин Эдуард…
— Филатенков Эдуард Викторович, — пожимает мне руку, а мне дурно становится.
