— Макс? Как я тут оказался? — пытаюсь встать, но не могу двигаться толком. Тело как свинцом налилось, руку не чувствую вообще. Опустив глаза, понимаю, что почти весь перебинтован, рука в гипсе, а правый глаз — лишь тонюсенькая щелка.
— А ты не помнишь? — осторожно спрашивает. И я не понимаю, зачем вообще он мается со мной? Какой прок ему от этого? У него есть друзья, в школе на него как на божество смотрят, группу собирает, мать любящая, такая хорошая, что мне плакать хочется, вспоминая, как все хорошо было у меня когда-то. И отец внимательный и молчаливый, никогда я не слышал слова плохого о нем.
— Смутно…
— Я к тебе зайти должен был, мы говорили о том, чтобы ты пришел ко мне на репетицию и попробовал что-нибудь спеть.
— Это я помню.
— Так вот, я пришел, дверь в квартире настежь, ты на полу в крови и без сознания.
— А…
— Отца твоего не было. Почему ты не напишешь заявление? Он же убьет тебя однажды. Гера, это ненормально, то, что он делает с тобой, то, как бьет. Он больной ублюдок, и ты только скажи, мои родители тебе помогут, мы справимся, ты только скажи, что готов написать заявление.
— Нет…
«Не могу…» — добавляю про себя. Он ведь отец, так? Он единственная родная кровь, двоих я уже потерял. Ему просто плохо, и он пытается избавиться от боли, а я потерплю, все ведь наладится. Он, наверное, уже ищет меня и будет долго извиняться, снова купит мне кучу всего, будет уговаривать съездить отдохнуть к его другу в Швейцарию. Пойдет рыдать на могиле Сени и мамы, каясь, что причинил мне вред.
Я ошибся тогда. Он не каялся. Он не просил прощения. Он ничего не делал. Через две недели я, устав ждать, пришел домой сам. Рука все еще в гипсе была, остальное худо-бедно зажило. Как он встретил меня? Никак. Он даже не посмотрел, прошел мимо, если бы мог, прошел бы сквозь меня, но я живой, к его сожалению. Я собирал вещи — он молчал. Я брал деньги из его сейфа — он молчал. Я подошел вплотную — он молчал. И только тогда, когда я почти захлопнул дверь, он сказал мне в спину те слова, что я не забуду, даже если кислотой мне сжечь мозги, даже если вырвать изнутри все: «Сделай вид, что в той машине погибли трое».
И я сделал. Герман, прежний улыбающийся мальчишка, веселый, общительный, умер. Умер и загнанный, боящийся лишних движений и одинокий. Умер и тот, кто наивно полагал, что отец переболеет, перестрадает. Спустя пару месяцев появился Фил, стремительно набирая обороты.
Меня забавляло, да и сейчас забавляет делать вид, что я совсем другой человек, хотя моментами я теряюсь, не различая себя сам. Где Фил, где Гера? Внутри меня они сразу оба живут.
Часто моргаю, услышав, что открылась входная дверь. И кого там принесло? И почему я на полу в зале? На холодном паркете, а под щекой маленькая ледяная лужица прозрачных слез?
— Зашибись, я пришел, а дома пусто, и нахуя я бросил все, идя к этому неблагодарному… Гера? — концовка удивленная, с капелькой тревоги. — Эй, ты чего тут лежишь? — крепкие руки поднимают с пола, как тряпичную куклу, и укладывают на мягкий диван. — Твою мать, чувак, тебя знобит всего.
Понимаю, что пролежал много часов, тупо вспоминая, как оказался тут. Вспоминая, сколько всего произошло за последние шесть лет. Зачем вспомнил? Опять ведь стану как желе, дебильное бесчувственное желе. Самому противно.
— Паш, Гера заболел, и я сомневаюсь, что у него есть хоть какие-нибудь таблетки. Да не знаю, но лоб горячий, сам холодный, лицо в слезах, да-да, жду.
Тепло… Мягкий пушистый плед, рука, что убирает волосы с глаз и лба, кончики пальцев, собирающие слезы, что, сука, текут без моего согласия из уголков глаз. Расклеился, уебок. Чудовище, блять, жалкое. Кому ты такой нужен?
— Гер, что-то случилось? Что болит? — синие глаза смотрят напряженно в мои, что под пеленой влаги. Все расплывается, и зубы стучат, а губа кровит, дрожащая, чуть вспухшая.
— Пашка скоро тут будет. Эй, не раскисай, ты ел что-нибудь? Чай сделать? Твой любимый с ромашкой без сахара, но с долькой лимона?
Мотаю головой, что не хочу. Шмыгаю носом, отметив, что тот заложило, ну правильно, дебил, волосы влажные были, а я на холодном полу в конце осени с открытым на проветривание окном, я молодец, что тут скажешь.
— Нет, не ел, или нет, не хочешь?
— Не хочу, — и горло скрипучее, голос хриплый. Ну, дебил я, ну, дебил, концерт скоро, а я охрип. Баран тупой. Коля точно выкинет из группы и не пожалеет ни на миг.
— А что хочешь? Еще одеяло принести?
Киваю, сжавшись сильнее в клубок, нырнув с носом под плед. Блять, ничтожество. Лежу, как баба, сопли пускаю, вспомнил он, видите ли. Что в шестнадцать был ебанатом наивным, что в двадцать два кретин, слизняк. Не зря отец бил, такое чмо надо бить регулярно, только тогда мозги начинают пахать хоть на грамм.
— И что тут у нас? — надо мной нависает блондин. — Где успел?
— Паш, помягче.
