Ненавижу, когда первой парой у нас гуманитарная херня. Еще больше ненавижу молодого преподавателя на этом предмете. Он такой, блять… сложно объяснить, просто есть люди, которые отталкивают, едва открывают рот. И он типичный представитель данного контингента. Отворачиваюсь к окну, бесцельно скользя взглядом по посеревшей, осенней улочке. Перед универом у нас красиво. Резные древесные лавочки черного цвета с плавно выгнувшимися спинками, железными ножками и поручнями. Рядом фонари, старые, но по-своему красивые, придающие романтизма скверику, что находится рядом со строением. Только вот дорога с другой стороны не вписывается, совсем.
Бывший директор нашего учебного заведения, женщина, ушедшая на пенсию, была не в меру придирчива к внешнему виду территории университета. В этом были плюсы, в этом же прослеживались минусы. Хотя лично мне жаль, что теперь, когда бразды правления взял бывший ее зам, всей этой красоте уделяется много меньше внимания. Так уж сложилось, что я безумно люблю природу. Не знаю, служит ли тому причиной то, что я всегда жил в частном доме, может, и так, но я не представляю себе свое существование в блочном доме с постоянно гудящими соседями за стеной. Это же каторга! Я вообще люблю уединение, и ненавижу всякого рода стеснения. Моя душа порой выдает пируэты, прося экзотических гуляний, и где как не в собственном огромном доме воплощать это? И я очень сомневаюсь, что в квартире, какой бы большой та не была, я бы смог сотворить все, что захочу.
Что-то отвлекся я, да еще и на какую тему…
Повернув голову, вижу того, о ком последний час и думать забыл, погруженный в разного рода глупые размышления. А тут, понимаете ли, сидит, поминутно шмыгая носом и морщась, виновник моего душевного смятения. Сидит он за партой, параллельной моей, трет глаза, зевает, и вообще выглядит, как побитый котенок, не иначе. Ссадина на лице, пухлые, зализанные вконец губы, отекшие глаза и красноватый нос. Что еще больше меня убивает, так это то, что и глаза у него мутные, но тут явно не наркота или выпивка — он болен. Скорее всего, довольно сильно, тогда какого туза он тут сидит?
Спросить самому мне слабо. Ну, серьезно, я что, сяду к нему и, как заботливая мамаша, начну нотацию читать? Я кто такой ему вообще? Никто. Хотя меня аж подергивает от желания присесть рядом и спросить, как он. Или вообще утащить его с пары и собственноручно «отлечить» по самое не хочу? Идея весьма заманчива, но как-то…
Наблюдаю за ним, с каждой минутой все больше наполняясь решимостью утащить на перемене его хотя бы в медпункт. Пусть выпишут больничный, и я с чистой совестью отвезу его домой, даже прогуляю ради такого случая. Скребу парту от нетерпения, порываясь не единожды поднять руку и утащить пацана из аудитории, ибо тот явно в кумаре, щеки-то вон как румянцем залились. У него точно температура. И где он успел, интересно мне? Вчера он выглядел неважнецки, но там другое виной, а тут резко сопли ручьем, глаза навыкат, голова как факел. Где же он был после? С кем… А дело-то мне какое?
А я все сижу и смотрю. Мысленно уже прижимая его к себе и гладя по взъерошенным волосам. Чувствуя, как он утыкается, несмотря на жар, ледяным кончиком носа в мою шею и хрипло дышит. Как руки спокойно ложатся на мою талию, и он оседает в моих руках расслабленно. И да, я идиот мечтательный сейчас…
И до звонка еще, блять, целых двадцать минут…
Нудная монотонная читка лекции, шуршание тетрадных листов и скрежет ручек. Недовольные вздохи, ерзания на старых стульях, что противно трещат при движении. Девятнадцать минут. И чего время, сука, вдруг стало идти неимоверно медленно? Да у меня уже глаз дергается, еще пару минут — и я не выдержу и точно выволоку его отсюда, подальше. Может, ему свою куртку на плечи накинуть? Он вроде как подрагивает. Или это мне чудится?
Резко дверь в кабинет распахивается, и под широко открытые рты и глаза к нам быстрым шагом влетает высокий длинноволосый парень. Абсолютно знакомый всем по плакату хотя бы на первом этаже, ведь он ударник той самой группы, и зовут его Макс. Оглянувшись, находит того, кто, видимо, ему нужен, подходит к Герману, который закатывает глаза и ухмыляется. Вытаскивает его из-за парты и закидывает того к себе на плечо, еще и прихлопнув в придачу его по обтянутой черной джинсой заднице. Пиздец…
— Сука, Макс, пусти, — слышу хриплый тихий голос, только вот черноволосому совершенно похрен на сопротивление. Он уверенно двигается по ряду между партами, подходит к выходу и лишь тогда решает осведомить нас о, так сказать, мотивации своего поступка.
