Я даже знаю, как Макс сейчас на него смотрит. Как родитель, спокойно, с укором и чуть качая головой. Ну да, со мной же, как с маленьким, надо. Гера, миленький, ротик открой, ротик закрой, повернись, приподнимись, штанишки спусти, штанишки подними. Нашлись мне тут… Ненавижу! Нет, вру, люблю я их, и мне уже похуй, что они ебут друг друга, мне слишком пусто без них, слишком тоскливо. Я умру, если останусь один, просто умру.
— Гер? — теперь Паша маменьку врубил, этот еще назойливее Макса. Если тот подопрашивает и будет молча сидеть рядом, то Паша будет нудить до последнего, погладит еще в придачу. Это все пидорские замашки, да? И как я не замечал раньше. Он же как ворчливая старшая сестра порой. Да-да, именно сестра или тетка, не мать… Мать у меня Макс, и отец и брат. «Ешь, пей, оденься, разденься, опять мокрый, сука, ты почему шарф не завязал, заболеешь». И рубашку поправит, и молнию подошьет.
— Что? — выглядываю из-под одеяла.
— Врача вызвать? Тебе настолько плохо, что ты плачешь?
— Паш… — Макс явно понимает, почему я мог плакать, такое случается примерно раза два в год, обычно один раз зимой по умолчанию, другой спонтанно срывает.
— А… — затыкается. — Я микстуру привез, обезболивающее, жаропонижающее, отхаркивающее, всего, в общем, набрал, так что высовывайся и будем тебя лечить, милок.
— Гомофоба лечить будут, дураки, дайте сдохнуть, вам же жить спокойнее.
— Я порой, блять, в шоке от того, какой ты дебил слепой, Герман.
Макс сдирает с меня одеяла и садится рядом. Помогает сесть. Тянет пачку сока, на ощупь не холодного, и несколько таблеток.
— Мы у тебя ночуем, и не смотри так, будем спать раздельно, чтобы твою гомофобскую душеньку не терзать. Пей. Все, блять, пей. Не кривись, я знаю, что ты апельсиновый не любишь, но это витамин С.
— Фу, бля, — еле глотаю всю эту дрянь, нет, в самом деле, дрянь, сок ужасный, полукислый, таблетки еле в горло пролезают, оно будто скукожилось все, дырочка малюсенькая осталась и только.
— Ты точно ел? У тебя же шаром покати, давай в магазин схожу, чего тебе купить?
— Я в доставку звонил.
— А мне не мог позвонить, гордец?
— Долой голубые знамена!
— Ты такой придурок, — улыбается, вместо того чтобы обидеться. — Что случилось, половинка? Брата вспомнил? Увидел что-то?
— Вспомнил, — вздыхаю. Половинкой он меня раньше часто звал, мол, я полблизнеца. Я и не против, меня, в самом деле, жива лишь часть, вторая же часть меня — это Сеня, я обещал жить в теле одного за двоих.
— Ясно, соберись, мужик, концерт через неделю, а ты побитый и больной в придачу. Ты же так ждал этот альбом, орал, почему мы отложили на время выступления, а тут расклеился. Стыдоба ты, Гера, стыдоба.
— Да-да, я как менеджер просто обязан прописать тебе порцию пиздюлины за твою неосмотрительность. Что ты ел?
— Пиццу и что-то еще. А сколько времени?
— Вечер уже, поздний вечер, мы задержались — Коля решал, что мы петь будем, без тебя сложновато, но пришлось. Он гитару тебе купил за пару штук, просил, правда, не говорить, ты ж типа у нас наказан.
Молча расплываюсь в улыбке, чувствуя, как тонкая кожица трескается и выступает кровь. А мне так похуй. Я столько просил гитару!!! И мне ее купили, даже несмотря на то, что я говно.
Позже, поев и проговорив ни о чем несколько часов, мы, как раньше, уснули на диване втроем… Я посередине, уткнувшись в Пашину спину носом и закинув на него ногу, а сзади меня Макс, обнявший за плечи и прижав к своей горячей груди. Мне стало так хорошо и уютно, так правильно и тепло, что я даже совершенно забыл, но лишь на ночь, что они педота.
========== -8- ==========
POV Тихон
