Матвей задумался. Он смотрел мимо Данилы на людей, что шли взбудораженной толпой кто куда, взглянул на небо. «Вот так вот, – размышлял он. – То нос воротили, а теперь на тебе…»
– Да не, извиняй, конечно, но мне, правда, в расположение надо, – соврал Матвей. – Командир велел явиться. Приказ, сам понимаешь.
– Да, конечно. Приказ есть приказ. Армия – дело сурьёзное, – одобрительно закивал Данила. – А жаль. Ну ничего, свидимся ещё. Хрена ли, последний день что ли?
– Конечно, свидимся, – Матвей пожал на прощанье руку своему бывшему недругу и зашагал прочь.
Четырёхэтажный Г-образный дом располагался на пересечении двух улиц. Напротив, через дорогу – ещё один, такой же. Толстые стены, высокие потолки, большие квартиры – строились эти здания явно для богатых. Но сейчас тут почти не осталось жителей, оба дома заняли бригады вооружённых рабочих и части добровольческой армии.
Бойцы обедали прямо на улице возле одной из четырёхэтажек. Сидели на ящиках, на мешках, а то и просто на бордюре. Короткий перерыв – и снова за работу, рыть траншею, связывающую подвалы обоих домов. Этот участок поручили оборонять шестой и восьмой ротам. Им придали два артиллерийских орудия, одно из которых сейчас стояло посреди дороги, обложенное мешками с землёй.
Мимо по дороге брели люди – беженцы, покидающие город. Шли невесёлой коричневой толпой, тащили тюки с пожитками, ручные тележки, чемоданы, вели запряжённых в повозки лошадей. Детский плач сопровождал шествие. Некоторые не признавал новую власть, другие боялся войны – так или иначе, здесь они оставаться не собирались. Время от времени, раздражённо сигналя, сквозь толпу протискивались машины. Они попадали в затор возле деревянного настила, перекинутого через траншею, сигналили ещё яростнее, а водители кричали, чтоб им дали проехать. Вот и сейчас пятитонный грузовичок, под завязку забитый мебелью, отчаянно гудел клаксоном, требуя дорогу.
Павел устал, как собака, да и остальные – тоже. Четвёртые сутки трудились не покладая рук с короткими перерывами на еду и сон. Отдыхать было некогда. Разведка приносила неутешительные вести: правительственные войска окружали город. Наступление ожидалось со дня на день. Павел понимал, насколько важна подготовка обороны, понимал и то, как мало времени отпущено. Сам трудился, как мог, и бойцов своих подгонял. Он теперь командовал вторым взводом, которым прежде руководил Жека. Поторапливали и сверху, требуя в ближайшие пару дней закончить основные приготовления.
Это была одна из главных улиц, ведущая прямиком к центральной площади и народному (бывшему губернаторскому) дворцу. Каменная застройка здесь заканчивалась, севернее начинались кварталы, застроенные бараками, и частные сектора. Здесь обустраивалось второе кольцо обороны, которое и должно было принять основной удар. Многие надеялись, что часть императорской армии встанет на сторону революции, но Павел на это не рассчитывал. Из штаба сообщали, что попытки распропагандировать подступающие войска пока плодов не дают, и теперь командование точно знало, что придётся воевать, причём с многократно превосходящими силами.
Не раз Павел, сидя на привале, ловил злые взгляды беженцев, бредущих мимо. Он их понимал. Война, развязанная Союзом, вынудила людей сорваться со своих мест, покинуть уютные жилища и отправиться на чужбину. Какие бы благие цели ни провозглашали лидеры партий, участвовавших в захвате власти, для большинства горожан собственная жизнь была дороже, а многие, особенно те, кто побогаче, воспринимали народную армию, как захватчиков, явившихся, чтобы отобрать нажитое непосильным трудом и разрушить, пусть несовершенный, но зато такой спокойный мирок.
А вот многие бойцы осуждали беглецов, не понимали, почему те не желают сражаться против имперского правительства, которым сами же недовольны.
– Бегут, как крысы с корабля, – проворчал Юргис, доскребая содержимое тарелки.
– Война. Народ спасает свои шкуры, – рассудил Павел. – Кому подыхать-то охота?
Гранатомётчик Дьяк отложил тарелку, вытер бороду.
– И правильно делают, – сказал он. – Генералы никого не пощадят. Мирные, не мирные – всех будут бомбить и стрелять. Им всё равно. За людей они нас не считают.
– Дык в чём же простой народ виноват? – возмутился Крот. – Их-то почто, если не воюют?
– Почто? Плох тот генерал, который задаётся такими вопросами, – Дьяк грустно улыбнулся. – Надо – всех постреляют и разбомбят. Такая у них философия. Уж я-то знаю.
– Это верно, – подтвердил Зафар; он уже поел и теперь мастерил самокрутку. – Люди ещё народятся. Чего жалеть? Мы им – что тараканы.
Рядом сидели артиллеристы – четверо парней из гарнизона, перешедшие на сторону революции после начала восстания. Широкоплечий усатый унтер-офицер травил какую-то байку, остальные трое ржали, как сивые мерины. Услышав разговор, офицер обернулся:
