На обочине под кустами расположились несколько легкораненых. Курили, разговаривали, ждали машину до больницы. Мужчина с перебинтованным плечом расхаживал взад-вперёд и что-то бубнил под нос, в стороне аккуратным рядком лежали четыре неподвижных тела, укрытых пальто. У бетонного забора Матвей заметил двух девушек из ревбригады. Обе выглядели подавленными, и вид имели уже не столь боевой, как полчаса назад. Та, что повыше, с чёрными волосами, заплетёнными в хвост, сидела прямо на земле, закрыв лицо руками и вздрагивая от рыданий. Её подруга рядом переминалась с ноги на ногу и нервно курила.
Высокую фигуру партийного руководителя Матвей заметил почти сразу – Егор Гаврилыч был в гуще событий, что-то объяснял собравшейся вокруг группе рабочих. Матвей подошёл, окликнул его, тот обернулся и пару мгновений смотрел так, словно не понимал, кто перед ним:
– Матвей? Чего хотел?
– Тамара погибла, – кое-как выдавил Матвей.
– Ах ты ж… – Егор Гаврилыя поморщился, словно от боли, тонкая складка его губ сжалась ещё плотнее. – Да… Жалко девку. Ох как жалко! Хорошим товарищем была нам всем. Уже шестерых сегодня потеряли! Товарища Свинолупенко ранили… Ох, не рассчитывали мы на такую встречу! Кабы тяжёлое оружие было! Ну пусть теперь попробуют к нам сунуться. Бошки-то пооткручиваем. Ты-то сам не ранен? В крови весь.
Матвей отрицательно покачал головой. Посмотрел на свои руки: кожа после падения содрана, но кровь на ладонях, как и на рукавах пальто была не его. Вздохнул, снова поправил сползающий ремень «Коряги».
– Что в городе-то происходит? – спросил Матвей. – Куда деваться теперь?
– Что-что… Власть берём! Совет партии обосновался в кинотеатре. Туда иди – всё расскажут. А к мосту лучше не суйся, если под пулю не хочешь угодить. Там с солдатами разговор идёт.
Со стороны моста действительно доносилась стрельба. Сквозь хор далёких ружейных хлопков постукивали тяжёлые очереди.
– У Тамары братишка остался… – напомнил Матвей. – Она про него говорила перед смертью.
– Да ты не переживай, знаю я. Позаботимся о парне, не бросим, – заверил Егор Гаврилыч.
К баррикаде подкатил военный «Шенберг» с тёмно-зелёной кабиной, из которой выскочили два мужика.
– Куда выгружать-то? – крикнул один.
Егор Гаврилыч посмотрел на Матвея:
– Извиняй, некогда болтать: полицаи того и гляди нагрянут, – затем подбежал к «Шенбергу» и принялся что-то объяснять тем двоим, указывая на бруствер. Мужики кивнули и деловито пошли к кузову, из которого выгрузили крупнокалиберный пулемёт с длиннющим стволом, станок к нему и коробы с патронами. Поглазев пару минут на эти приготовления, Матвей отправился в сторону района, но едва он отошёл от блокпоста, как его накрыло: начало трясти, ноги ослабели. Он остановился, опёрся на бетонную ограду. Стошнило.
Повсюду стреляли, улицы погружались в хаос. По-хорошему надо было собирать пожитки и валить куда подальше. Матвей не знал, ходят ли ещё поезда и междугородние автобусы, зато точно знал, что народ рванёт из города всеми возможными способами. Поймать попутку наверняка не составит труда, и – прощайте родные края. Хотя, какие они, к чёрту, родные? Чужбина: ни жилья, ни родственников, ни друзей.
Но вначале Матвей всё-таки решил сходить к кинотеатру – любопытно стало поглядеть на «новую власть».
***
По улицам слонялись вооружённые люди, на перекрёстках собирались митинги, где-то стреляли – в городе было тревожно и суетно. Когда Матвей проходил мимо кабака у церкви, в ближайшем переулке раздались звонкие хлопки, а потом навстречу выскочили два подозрительных субъекта с рожами, смахивающими на бандитские. Они недобро покосились на Матвея, а тот потянулся за пистолетом-пулемётом. Однако, обошлось: уголовники, решив не связываться, поспешили своей дорогой, а Матвей ещё долго оглядывался назад, придерживая «Корягу» и морально готовясь в случае чего открыть огонь.
Тучи по небу ходили набученные, угрожая очередным дождём. Матвей вдруг вспомнил, что оставил зонт на конспиративной квартире. Посетовал про себя на собственную забывчивость.
Перестал нервничать, только когда подходил к дому. В этой части района было спокойно. Вдоль улиц толпились старенькие избушки, а яблони и груши выглядывали из-за заборов, развесив свои безлистые ветви над обочиной дороги. За деревянными крышами белела церквушка. Летом, поздней весной и ранней осенью сады эти одевались в яркие наряды, наполнялись сочными красками и трелями птиц, и душа здесь отдыхала от вездесущей серости и тошнотворной сепии городских улиц. Эдакий тихий, зелёный уголок посреди вечно угрюмых и злых трущоб. Но сейчас, в эту пору, когда листья уже облетели, и земля ждала первых заморозков, тут было так же уныло, как и в остальном городе.
Угловая бледно-жёлтая четырёхэтажка, где Матвей арендовал комнату, гордо возвышалась над жмущимися друг к другу маленькими домиками. Рядом – три одноэтажных блочных барака и здание типографии из белого кирпича, возле ворот которой стоял усатый сторож с винтовкой за плечом и угрожающе зыркал из-под козырька фуражки на редких прохожих.
