Матвей уже успел побывать у кинотеатра и полюбоваться на «новую власть», хотя ничего толком не увидел, кроме толпы зевак и броневика у входа. На крыльце дежурили вооружённые до зубов парни в кожанках, вещал агитатор. Он говорил о программе обобществления заводов и фабрик, а так же зазывал народ в рабочие бригады, дабы «защищать город от буржуев, офицерья и имперских чинуш».
Не услышав ничего для себя интересного, Матвей решил времени даром не терять и поспешил домой. После стрельбы у завода он никак не мог придти в себя, но надеялся, что когда окажется в четырёх знакомых стенах, волнение пройдёт. До сих пор он видел перед собой курносое личико Тамары со стекленеющим взглядом и, как бы ни старался, всё не мог избавиться от надрывной тоски, что впивалась зубами в горло и душила, не давая свободно вздохнуть. Матвей не мог поверить, что Тамары больше нет. Ещё утром девушка разговаривала с ним – такая живая, полная надежд и стремлений, а теперь – пусто, лишь хладный труп в кузове «пятитонки». Хватило одной глупой пули. И Ефима больше нет. А ведь три года работали бок о бок! Матвей и сам оказался сегодня на волосок от небытия. Смерть промахнулась на какие-то пара вершков.
Прежде Матвею не доводилось бывать под обстрелом, он не участвовал в войнах. Срок его службы пришёлся на мирное время: только-только закончилась Третья северная, и ослабшая империя зализывала раны. Стрельбу и взрывы он слышал лишь на учениях, но даже там было страшновато, а тут пули летали прямо над головой, ранили и убивали людей.
Когда Матвей добрался до родной подворотни, вспомнил о полиции, что должна была приехать вчера вечером, снова стало тревожно: «А что, если ждут? Если засаду устроили?» Остановился, огляделся. У обочины – несколько машин, но эти стоят тут давно. Ничего подозрительного. «Да хорошо дрожать, у них теперь хватает проблем», – подбодрил себя Матвей, вспомнив расстрелянных полицейских на перекрёстке, ещё раз осмотрелся и смело зашагал в подворотню по направлению к своему подъезду.
Тут был обычный городской дворик – заросший, неубранный. Длинный сарай с амбарными замками на ржавых дверях, засохшее дерево, к которому крепили верёвки для сушки белья, старый автомобиль без колеса – всё это создавало иллюзию мирной, уютной жизни, что неторопливо шла своей чередой, не обращая внимания на заботы и беды суетного мира снаружи. Матвей заметил четырёх мужиков, что квасили на дворовой скамейке – этих он тут часто наблюдал, а с двоими даже был знаком лично.
Первый – одноногий Трофим, ветеран Третьей северной – пил, не просыхая, с тех пор, как вернулся с войны пятнадцать лет назад. Жил он в одном с Матвеем подъезде, по вечерам часто буянил и бил жену да так, что весь двор сбегался на крики. А его товарищ по бутылке, Пахомыч, был настоящей легендой улицы. Прославился он тем, что выжил, оказавшись чуть ли не в эпицентре взрыва. Огонь оставил на нём омерзительные отметины: левая половина лица оплавилась и мало походила на человеческую, глаз сохранился только правый, на левой руке полностью отсутствовали пальцы. Никто не знал, как Пахомыч умудрился протянуть почти сорок лет, ведь большинство видевших взрывы отошли в мир иной в первые два-три года, а через двадцать уже не осталось почти никого от тех «везунчиков». Война убивала людей ещё долго после своего окончания. А Пахомычу было хоть бы что: жил себе потихоньку, с мужиками квасил по вечерам, да пугал своим видом дворовых детишек.
Матвей подошёл, поздоровался, на него с любопытством уставились четыре обрюзгшие, пропитые физиономии.
– Здорова, Матюха, – Трофим, как всегда, смотрел недружелюбно. – Откуда это такой красивый нарисовался? В городе, что ли, бывал? Что за поебень там творится-то? Говорят, какие-то мудозвоны власть взяли. Чаво слышно?
– Хрен поймёт, кто чего взял, – сухо ответил Матвей. – С завода я только. Скажи лучше, не видал ли чего подозрительного? Полицаи приезжали вчера?
– Приезжали, а то! – просипел Пахомыч, который ехидно таращился на Матвея своим единственным глазом. – Аль по твою душу?
– Вроде того.
– Ты чо натворил-то? – Трофим осклабился в гнилозубой ухмылке.
– Хрен знает. Ничего, – отрезал Матвей; вдаваться в подробности настроения не было.
– Так они всех вяжут, – буркнул щуплый мужичок в телогрейке. – Гниды поблядушные! Всех без разбора! Шурина вчера повязали. Вообще ни за что!
– Да уехали, уехали, не боись, – махнул беспалой ладонью Пахомыч. – Пошебуршали чота и уехали.
– Ага, конечно, ничего-таки и не натворил, – Трофим с подозрительным прищуром вперился в Матвея. – А хули ствол таскаешь? С этими теперь, поди, с красножопыми?
– А тебе-то что? – буркнул Матвей.
– Да мне похуй! Ко мне только не лезьте со своими революциями ебучими, – Трофим отвернулся и злобно уставился в стакан. – Навоевался, блядь, в своё время. Хватит!
– Верно! Ну их к чертям, – поддакнул мужик в телогрейке. – И так жись – параша, а теперь ещё и эти объявились. Вон, света нет по всем домам, воды горячей нет – нихуя нет!
