– Воевать что ли? – Павел в недоумении глядел на комиссара, а тот, увидев замешательство гостя, снова сменил тон на дружелюбный.
– Скажем так, небольшое пограничное столкновение. К тому же за правое дело предлагаю тебе сражаться: за трудовые коммуны и за великую социалистическую революцию.
– Во-во, за правое дело! – подключился Жека. – Давай к нам. И накормим, и коллектив у нас дружный, и цели великие. Ну и в город попадёшь быстро.
– Э нет, погодите, мужики, – растерянно пробормотал Павел. – Я, понимаете ли, не в курсах, что тут творится. Не знаю, кто вы такие и за что воюете. Да и навоевался я уже, хватило. Зачем мне в ваших разборках участвовать?
– Не знаешь? Это поправимо, – невозмутимо произнёс товарищ Цуркану. – Мы – добровольческая армия Союза Трудовых Коммун, боремся против буржуазии, помещиков и императорской власти. Цель наша – свергнуть самодержавный строй, ликвидировать институт дворянства и создать новое общество, основанное на принципах эгалитаризма, социализма и солидарности трудового народа. Ну так что, устраивает тебя такое, али чего против имеешь?
Павел задумчиво почесал затылок. Лишь пару часов назад его притащили сюда под дулом автомата, а теперь местные коммунисты, или кто они там есть, звали воевать против какого-то императора, которого Павел и в глаза не видел, и знать не знал.
– Да хорош ломаться, – добавил Жека. – Я сам пять лет с Союзом. Душой и сердцем прикипел. Есть за что бороться, скажу тебе. Коли поможешь, Союз в долгу не останется. Так ведь, Виктор Миронович?
– Верно, – подтвердил комиссар. – Поможешь нам, мы поможем тебе.
– Да, но… – Павел хотел сказать, что против подобных идей, а тем более – революций, и не горит желанием свергать никаких императоров, но осёкся. Решил: лучше промолчать и просто свалить подобру-поздорову. С этими ребятам ему было явно не по пути.
– Знаете, товарищи, – твёрдо заявил Павел. – Война – штука серьёзная. А тут такое дело, что мир этот не мой, и разборки, что вы устраиваете, не мои. Домой надо попасть – верно, но сражаться за ваши идеалы в вашем мире – это совсем другое. Может быть, для вас это и не лишено смысла, для меня же происходящее – пока что какой-то чёртов сон! Не могу так. В общем, извиняйте.
– Понимаю, понимаю, – закивал товарищ Цуркану. – Серьёзное дело, никто и не спорит. Мы тоже не шутки шутить приехали. Вот только на данный момент это твой единственный шанс вернуться. Даже если тебе повезёт, и ты в одиночку пробьёшься в академию – что дальше? Думаешь, имперское правительство тебя просто так возьмёт и домой отпустит? Нет, товарищ, таких, как ты… – комиссар сделал паузу и отрицательно покачал головой, – не отпускают. Так что думай. Времени у тебя до завтрашнего утра.
***
Площадь, обременённая монументальностью покинутых дворцов, медленно и неотступно тонула в вечерних сумерках. Люди затушили костры и разошлись, улицы опустели, и лишь старинные бронированные монстры таились во мраке, молча ожидая своего часа. Огромная гаубица смотрела в темнеющее небо.
Павел сидел на ступенях и думал, а над ним возвышался мраморный лев с отбитым носом – никому теперь не нужное произведение искусства. Вещмешок и карабин снова висели за спиной, а в кобуре лежал револьвер: имущество вернули всё, даже тот «датчик», из-за которого возникло столько проблем. Хотелось поскорее уйти отсюда, но что-то держало. Да и главный вопрос оставался открыт: как попасть в академию? Ведь там учёные, а уж они-то точно знают, что делать. Крутились в голове слова комиссара: «имперское правительство не отпустит». Павла ни в коей мере не устраивала та авантюра, в которую его втягивал этот безумный мир, но был ли выбор?
Война. Она осталась шрамами на душе, бессмысленностью погибших друзей, грязью, болью и старой травмой, которая до сих пор жалобно скулила, требуя тепла и покоя. Именно ранение положило конец его военной карьере. Пуля угодила в бедро и таких дел натворила, что хирург несколько часов кость собирал. А потом был длительный период реабилитации. Конечно, по выздоровлении Павел мог вернуться в родную часть, но не стал – испугался, а может, просто понял, когда лежал в госпитале, что такая жизнь не для него. «Не должно человеку корячиться в грязи под пулями и снарядами, – рассуждал он. – Ради чего? Чтобы однажды помереть от кусочка свинца и шального осколка или инвалидом остаться по гроб жизни?» Так и уволился, ушёл на гражданку, стал там искать себе применение. И чем старше становился, тем абсурднее и бессмысленнее ему казалась война – глупость человеческая по сути своей. Он надеялся, что никогда больше не вернётся на поле боя. Но сейчас, сидя у подножья мраморной статуи, он понял, что жизнь вновь вынуждает браться за старое. Да, разумеется, был вариант уйти, попытаться выжить самому и в одиночку проникнуть в город, вот только последние два дня наглядно показали, что одному здесь расстаться с жизнью легче и проще, нежели имея поддержку в виде группы вооружённых людей. Один в поле не воин, а в руинах, где стреляют из-за каждого угла, – и подавно.
