– А хочешь в стороне остаться – продолжил Жека, закуривая вторую сигарету, – да пожалуйста! Иди вон на юг – там ни закона, ни порядка, нихера! Только сгинешь в два счёта. Одному тут не выжить – сразу тебе говорю. Одиночки, конечно, есть, знающие, прошаренные, да и то долго не живут.
– Как-то это всё… – Павел почесал затылок под шапкой, – непривычно. Смириться никак не могу, понимаешь?
– А со мной так же было. Уж кому и понимать-то, как не мне? Поверишь ли, поначалу, когда просыпался, думал: сейчас на работу в ЖЭУ идти, а эта дура орать будет, что шкаф не починил и что опять бухал с друзьями. А потом поднимаюсь с постели, смотрю вокруг – и понять ничего не могу!
Павел рассмеялся:
– Ну даёшь! Видать, конкретно тебя там припекло.
– Ага. Только потом тоска наваливается. Такая жуткая, аж жить не хочется. Но со временем прошло. А у тебя, небось, тоже семья осталась?
Павел с трудом подавил тяжёлый вздох:
– Не осталась. Жена умерла, детей нет. Родственники – им без меня хорошо, а мне – без них.
– Соболезную. Легче, зато, отвыкнуть от прежней жизни. Я-то по детям скучал вначале. А тебя, видишь, ничто не держит.
«Эх, кабы действительно так… – подумал Павел, поправляя полу плащ-палатки, – не легче. Больнее только». Вслух же сказал:
– Ладно, допустим. Объясни в двух словах, какая задача. Хочу знать, во что втягиваете.
– Вот, совсем другой разговор! – воскликнул Жека. – Короче, верстах в пяти отсюда пролегает оборонительная линия. Там всё, как положено: ДОТы, пушки, пулемёты, окопы. Но ты не переживай. Вначале наша артиллерия прошерстит, а потом подойдём мы под прикрытием бронетехники и займём, что останется. А там до города – рукой подать.
– Вражеские силы каковы?
– Да какие силы? Техники у противника нет, народу – может, пара батальонов на десять вёрст фронта. Да и не ждут нас в таком количестве. Основные огневые точки срыть – и готово. Артиллерия за денёк управится.
– А город этот ваш никто не защищает что ли?
– Да как… Есть там гарнизончик небольшой. Вот только он на нашу сторону перейдёт скоро, и местные рабочие со дня на день восстание поднимут. Так что за город не переживай: всё схвачено.
Павел почесал подбородок. Мероприятие казалось сомнительным, да и продолжал мучить вопрос: правильно ли он поступит, ввязавшись в местные разборки. Война – есть война. И жизнью придётся рисковать, и самому стрелять по другим придётся. «Только для того, чтобы домой вернуться», – напомнил он себе.
– Ну, мне к своему взводу пора, – Жека поднялся, отряхнул шинель. – А ты решай давай. Или что, религия не позволяет? – рассмеялся он. Сказано было в шутку, вот только для Павла вопрос этот казался весьма серьёзным: его Бог не одобрял подобные затеи. «Да и безбожники, походу, все, – думал с досадой Павел. – За безбожные их идеи воевать – такое себе занятие».
Жека попрощался и ушёл, оставив Павла в душевных метаниях.
«А может, ерунда всё, что священники говорят? – думал Павел, продолжая сидеть на холодных мраморных ступенях. – Если б была за ними правда какая, так, может, и Юлька жива была, и не кидало бы меня по неведомым мирам. А так – слова одни. Или это, типа, опять испытание?»
Внутренний голос шептал, что не о том Павел размышляет. Не богословскими изысками следовало заниматься, а подумать, как не сгинуть среди ужаса, что вокруг творился, и как домой попасть. А для этого, прежде всего, надо было с людьми держаться. С какими? А какие есть. Не бандиты – и то ладно.
– Ну извиняй, если что не так, – тихо сказал Павел, подняв глаза к небу. – Мне тут выживать надо, а от Тебя, как всегда – ни слуху, ни духу».
Павел не любил подолгу раздумывать, привык быстро принимать решения. Работала солдатская выучка: под пулями много не порассуждаешь. Вот и сейчас канителиться не стал. «Надо – так надо», – он поднялся, поправил ремень карабина и отправился обратно к комиссару записываться в добровольческую армию Союза Трудовых Коммун.
Трупы лежали в комнате. Простыня, которой Матвей их накрыл, насквозь пропиталась кровью. Кровью окрасились доски паркета и обои в коридоре – кровь была, казалось, повсюду. Матвей кое-как оттёр руки, они пованивали мертвечиной, подвинул шкаф на место, чтоб не мешался, сгрёб в угол разбросанную одежду, завесил разбитое окно, а потом уселся на стул посреди комнаты и стал думать. Напротив, в углу возле комода, устроился раненый молодой человек с наспех перевязанным плечом, на столе лежали «Коряга», пистолет и два револьвера, обоймы, удостоверения, бумажники. Из разбитого окна тянуло осенним холодком.
Три жандарма. Два – мертвы. Третий – молодой корнет Нежин – ранен. В плечо корнета угодило три пули, две прошли навылет, одна застряла в кости, и теперь жандарму было дурно: побледнел весь, пот выступил на лбу. Этот третий стал проблемой. Живой проблемой. Он сидел и равнодушно таращился в пол, а Матвей уже пару часов думал, что делать.
