Баба Марфа ушла то ли к соседке, то ли в полицию. Но скорее всего, к соседке: на улицах до сих пор стреляли, и простые горожане предпочитали прятаться по домам. Наверняка бы позвонила, куда следует, но телефон не работал, да и полиции никакой в районе больше не было, а если где-то и оставалась – заниматься ей приходилось иными вопросам. Но Матвей всё равно ждал неприятностей. Он зарядил имеющееся оружие и разложил на столе, готовясь биться до последнего. Больше всего он опасался, что на улице остались жандармы, которые немедленно явятся, едва заслышав стрельбу. Но прошёл час, другой, третий – никого. Дом онемел: ни голосов, ни шагов на лестнице, только в одной из комнат неумолимо тикали часы. За окном начало смеркаться, и Матвей зажёг газовый фонарь – тот не пострадал в перестрелке, и теперь ровное пламя привычно подрагивало в стеклянной колбе на комоде.
Глядя на безоружного, ослабшего пленника, сжавшегося в углу, Матвей испытывал невольную жалость. Понимал: тяжело будет убить. Несколько раз представлял, как наводит в голову молодого корнета ствол и жмёт на спуск – внутри всё восставало и противилось, хотя дело касалось злейшего врага, которого следовало ненавидеть всем сердцем своим и всем разумением своим. Этот слабый, безоружный враг и бровью не пошевелил бы, случись у него шанс убить Матвея, а Матвей колебался.
Он никогда не убивал. Те двое – не в счёт. Он даже не видел, куда стрелял – просто жал на спуск в пылу боя, наугад наставив ствол. А сейчас предстояло прервать жизнь человеческую абсолютно осознанно с полным пониманием сути сего действа. Имелась лишь одна причина повременить с убийством жандарма: Матвей опасался засады во дворе. Тогда без заложника не обойтись. Но это больше походило на оправдание, ведь за три часа так никто и не явился.
Матвей искал и другие причины, почему надо оставить жандарма в живых, но не находил. Путь был только один. Матвей сам себе удивлялся: зачем думать о милосердии? Эти люди уничтожали его на протяжении двадцати с лишним лет. Уничтожали медленно и порой незримо, исподтишка ломая жизнь. Это они убили Тамару, убили Ефима, рабочих у завода. Холеный молодой жандарм олицетворял их всех: тех, кто допрашивал, унижал, заставлял бояться; он вломился в дом и лишил Матвея покоя, средств к существованию, будущего. Казалось бы, какая может быть жалость? И всё же в глубине души Матвей надеялся, что не придётся делать это самому, что жандарм просто сдохнет от потери крови, избавив Матвея от бремени сознательного убийства. Вот только корнет, будто назло, упрямо держался за жизнь и не торопился отдавать душу Небесам.
Но был и ещё один насущный вопрос: как жить дальше. Менее, чем за день, Матвей превратился из законопослушного подданного в преступника и убийцу, так что вариант побега на восток или север империи отпадал. В бумажниках убитых жандармов нашлось пять рублей ассигнациями и кое-какая мелочь – месяц протянуть хватит, но об изготовлении поддельных документов даже речи идти не могло.
– Думай, думай, Цуркану. От правосудия не уйти, – пробормотал Нежин, будто прочитав мысли Матвея. – Хоть убьёшь меня, хоть не убьёшь. Два трупа на тебе уже висит.
Молодой корнет сильно ослаб от кровопотери, но присутствие духа не терял. Казалось, он уже смирился со смертью, а может, просто гордость не позволяла унижаться перед противником и показывать слабость. Матвей хотел видеть страх в глазах своего заклятого врага, но тот только насмехался, чем раздражал ещё сильнее.
– На кой чёрт, вы за мной пришли? – Матвей взял со стола пистолет и подошёл к Нежину. – Чего вам всем от меня понадобилось? Что я кому дурного сделал?
– Приказ, – холодно произнёс жандарм, даже не глядя на рабочего.
– Приказ... – передразнил Матвей. – Вон, твои дружки мертвы, и ты скоро закончишь так же. Приказ у него! – Матвей прошёлся по комнате взад-вперёд, а потом снова остановился перед пленным корнетом и в сердцах воскликнул. – Да не я тебе нужен, дебила ты кусок! Не я! Уроды тупорылые! Приказ у них. Только одного я хотел… Одного! Жить спокойно, чтобы не лез ко мне никто. Нахер вы сунулись, мудачьё? Нахер тормошили постоянно? Из-за брата? Которого я два раза в жизни видел? – Матвея распирало от злости, хотелось выговориться, выплеснуть скопившуюся досаду. – Сборище тупорылых ослов! Вон они, революционер ваши, на улице. Иди лови! Но нет, вы пришли ко мне домой, ограбили, лишили всего. Что молчишь, мудло напомаженное? Обосралось твоё руководство. Не на того натравило. А теперь твои дружки подохли. Просто так. И ты подохнешь не за три копейки… Мразь!
– Я подохну, а ты на виселицу попадёшь, – пробормотал корнет, продолжая глумиться над противником даже на пороге собственной гибели.
