– У меня от первой жены дочь, и от второй – два сына, – Зафар порылся за пазухой, достал фотокарточку. – Первую жену Аллах забрал, это – нынешняя, – он протянул снимок Павлу.
Павла же весь день мучила чесотка. Особенно к вечеру усилилась. Вши с остервенением грызли тело под рубахой, и – хоть волком вой.
– Что, вша ест? – усмехнулся Красильщиков.
– Ага, чешется всё. Живьём жрут, собаки.
– Да и не говори, баньку бы растопить. Ну ничего: вот возьмём город... – Красильщиков мысль свою не закончил и мечтательно уставился куда-то вдаль, в сторону границы.
Вернулся Жека и собрал свой взвод.
– Так, пацаны, – сообщил он. – Сегодня отдых, а под утро начнём наступление. Огневых точек у них вряд ли много осталось, но вот по окопам могут сидеть, так что надо чистить.
– Эх, пострелять бы ещё немного по ним, – заметил Красильщиков.
– Хорошо бы, ага, – согласился Жека. – Только чем? Снаряды-то на исходе. Нет у нас запасов. И так всё выгребли. Ну да ничего, справимся. Нас танки прикрывать будут. Так что не дрейфте.
– А чего труховать? – спокойно произнёс Зафар. – Смерти я не боюсь. Помру – так помру. На небесах меня ждёт награда. Всё в руках Аллаха.
– В рай, типа, захотел? – посмеялся Жека. – Не, мне этого добра не надо: предпочёл бы по-человечески помереть, с концами. Хули я там забыл, на том свете-то? Да и вообще, не о рае думать надо сейчас, а о том, как вычистить ублюдков, что по траншеям сидят. Умирать нам не с руки – дел много ещё. Кто ж новый мир будет строить? Короче, отставить упаднические мысли!
Умирать тут Павел тоже не собирался. Не хотелось на чужбине кости свои сложить. Дома – пусть. Но только не здесь.
– Кстати, хорошие новости, – продолжал Жека. – Из штаба передали. Вчера ночью в городе началось восстание. Рабочие подняли бунт, захватили несколько заводов. Но часть гарнизон ещё держится, надо бы поторопиться, помочь ребятам.
– Поможем, – согласился Красильщиков. – Это мы с радостью.
Остальных бойцов новость тоже воодушевила, и теперь все говорили лишь о том, как власть в городе возьмут, как свергнут эксплуататоров и перестроят всё по собственному усмотрению, и вот тогда-то уж точно счастье настанет. Люди мечтали о новой жизни, а Павел хотел жизни старой, чтоб без этой напрасной пальбы и без ночной лёжки в холодной осенней траве. Но и ему сообщение из штаба дало надежду: значит, быстрее закончится бой и рисков меньше.
Вот только заснуть Павел снова не мог. Вши кусали, нога постреливала, а взрывы на рубеже периодически нервировали своей внезапностью. Да ещё и сырость донимала, и как Павел не подтыкал под себя полы плащ-палатки, всё равно согреться не мог. Разум же непрестанно мучился вопросом: что ждёт впереди, что принесёт очередной рассвет. «А если погибну, – размышлял Павел, – то какой смысл во всём этом? Неужто я попал сюда только, чтобы подохнуть, да ещё за идеи, которые сам не разделяю, за людей, которых вижу впервые?» Воевал-то он не за Божье дело, и не за Отечество, а за тех, кто желал разрушить вековые порядки и насильно устанавливать собственную власть.
Но вместе с тем креп и другой голос, подпитанный рассказами Жеки и сержанта Красильщиков о жизни в империи. Много страстей Павел наслушался от них: и как рабочих на заводах начальство избивало, и какие копейки получали люди за свой труд, как в бараках жили в комнатушке по десять человек и как недовольных крестьян солдатами усмиряли и пороли целыми деревнями, включая стариков, баб и детей. Просыпалось праведное негодование. Павел и сам, по сути, из народа был, и ни малейшего сочувствия не испытывал к тем, кто народ этот обижал. «Почему же не должно людям за свободу и за счастье своё воевать? – настырно твердил голос. – Почему дать сдачи не имеют право мучителям? А может, и не такие уж плохие эти идеи, за которые мужики так самоотверженно драться пошли?»
Так Павел и промучился всю ночь. То к одной мысли склонялся, то к другой, беспокойный разум никак не давал расслабиться. В конце концов, совсем запутался, что есть хорошо, что плохо, и на чьей стороне правда. Изворочался весь, измаялся, а ни к какому единственно верному выводу не пришёл. В конце концов, разозлился на самого себя, выгнал шебутные мысли, и уже твёрдо решил уснуть, даже задремал немного.
Но сон вспугнула команда «Подъём!»
Стояла предутренняя густая тьма. Где-то на востоке тоскливо грохотали редкие орудия.
– Слушайте сюда, – объявил Жека, собрав своих бойцов. – Слушайте и запоминайте! Первый взвод пойдёт за «Апостолом» правее. Мы – за «двушкой». Остальные два – с «ящиками». Машины встанут на позициях и будут нас прикрывать, а мы по-тихому идём к линии обороны и пробиваемся вглубь, захватывая по пути, что можем. Видите окоп или ДОТ, аккуратно подползаем. Если всё тихо – занимаем и идём дальше. Если кто-то там куролесить начнёт, вначале – гранату, потом уже – судя по обстоятельствам, как вас учили. Главное, сразу в штыки не лезем. Если уж совсем никак – капитан вызывает поддержку артиллерии или танка. Тогда отползаем и ждём, – Жека обвёл взглядом бойцов; те закивали.
