Вспыхнула осветительная ракета, за ней ещё одна, и вскоре над полем взвилось в небо несколько пронзительных солнц. Они медленно падали вниз, и в их лучах, наконец-то, стало видно, что происходит вокруг. Впереди мелькали затылки и спины бойцов, засевших в траве и воронках. Всё перерыто – ямы зияли выпущенными кишками земли. А посреди всего этого безобразия торчал безлистой щетиной редкие оставшиеся в живых кустарники. Павел не видел врага, слышал только пулемётные очереди, что звучали повсюду. Покряхтывали, постукивали, временами где-то что-то свистело и взрывалось. «Вот вляпался-то, старый дурак», – ругал себя Павел, поняв, наконец, в какую западню угодил.
Двумя перебежками он добрался до группы бойцов, засевшей среди рытвин, за поваленной тощей осинкой. Тут оказались сержант Красильщиков, Емеля Хомут со своим громоздким орудием и ещё один боец, то и дело поправляющий фуражку. Тот залёг у ствола дерева, пристроив на нём свой автоматический карабин, и наблюдал за разрытым полем впереди. Вот только враг носа не казал, и стрелять было не в кого.
– Где Жека? – спросил Павел, заваливаясь рядом. – Чего делать-то вообще? Откуда огонь ведут?
Осветительные ракеты одна за другой погасли, и поле снова погрузилось во мрак, нещадно разрезаемый трассерами и вспышками.
– Вперёд съебались, забыли нас тут, – кивнул в сторону Красильщиков; он сильно нервничал, – Не вижу, кто стреляет. Тут, как будто тихо.
Сержант высунулся над поваленным деревом, огляделся, затем приказал:
– За мной, – и, перешагнув преграду, посеменил, пригнувшись, вперёд. За ним последовали остальные, Павел не отставал, бежал прямо за сержантом.
– Первое отделение! – крикнули откуда-то сбоку – кажется, это был. – Где вы все, блядь?
Красильщиков остановился и присел.
– Тут! – заорал он в ответ.
Заработал пулемёт. Близко и глухо, словно из-под земли. Трассер скользнул пред глазами Павла, и Красильщиков завалился на бок, распластавшись в неудобной позе. Павел инстинктивно растянулся пузом на траве и замер. Сердце бешено колотилось.
– По нам стреляют! Слева! – раздался крик.
– Братцы, блядь, вытащите меня отсюда! В ногу, сука!
– Убили одного!
– Взвод, лежать! Не подымать головы! – орал Жека.
А пулемёт не унимался, стучал и стучал, как дятел в вечернем лесу. Павел попытался приподняться, но в рюкзак что-то ударило. Лёг обратно. Прижали, что не пошевелиться даже. По несчастливой случайности, воронок рядом не оказалось, спрятаться негде. Перед самым носом – подошва сержантского сапога. Красильщиков больше не двигался. Наповал сразило. Первый мертвец, которого увидел Павел на этой войне. И что-то подсказывало – не последний.
Штурм позиций оказался труднее, чем рассчитывали. Противник явно не собирался сдаваться и уступать без боя, засел за каждой кочкой и нещадно поливал свинцом наступавших. Позади гремели пушки танков и пулемёты крупного калибра, но били они наугад во тьму, и эффективности у такой стрельбы было не так много, как хотелось бы.
Заморосило. Капли мелкими иголками кололи лицо, шею, руки. Павел натянул покрепче шапку и надел капюшон. «Самая погодка, чтоб подохнуть, – думал он, лёжа на холодной земле. – О такой смерти только мечтать можно. Под дождём, пузом в грязи. Эх, а сержанта-то жалко. Помер вот так просто». Так просто и случайно, как всегда и бывает на войне. Павел узнавал знакомый почерк солдатской смерти.
Емеля, которому повезло залечь в складках местности, поставил свой пулемёт на сошки и принялся постреливать в ночь короткими очередями.
– Видишь кого? – крикнул Павел. – Где?
– Там стреляет, слева. Вспышки вон. Ща накрою, на… – не договорив, Хомут дал пару очередей.
Где-то справа выстрелили из гранатомёта, и снаряд со свистом полетел в ночную темень. Раздался взрыв – вражеский пулемёт заткнулся.
– Быстрее, мужики, – сказал Павел, – вон к той воронке.
Поднялся и побежал, но пробежав метров сто, споткнулся и скатился в рытвину. Следом сползли Емеля, боец с карабином и Крот.
– Дьяк подбил засранца, – объяснил Хомут; он устроился на склоне воронки, смахнул землю с механизма заряжания пулемёта, а потом, достав из кармана маслёнку, капнул на затвор. Аккуратно всё дала, с трепетом, как будто с дитём возился, а не с оружием.
– Откуда стреляли-то? – поинтересовался Павел. – ДОТ что ли?
– Хрен поймёт.
– Наши где? Видел, куда пошли?
– Небось, вбок убегли, – предположил боец с карабином, поправляя сползший набекрень картуз.
– Не мели ерунды, Федька, в какой бок? – пробасил Хомут. – Вперёд потопали, догнать надобно.
– Так чего сидим, мужики? Пойдём, – Павел выбрался из воронки, огляделся – всё спокойно, – за мной!
Дождливая морось оседала на лице, было холодно, неуютно, грязно. Павел чувствовал, что перемазался весь с ног до головы – обычное дело, казалось бы, но за годы на гражданке он уже успел отвыкнуть от такого. Хотелось домой, в тепло и уют, а вместо этого – тьма, сырость, да пули свистят.
