Так и поступили. Павел взял у Хомута пару гранат – местный аналог «лимонки» – и с Кротом пополз к тому месту, где предполагалась амбразура ДЗОТа. Федька и Емеля крались к траншее. Нагруженный амуницией и боеприпасами Хомут издавал довольно характерное позвякивание при каждом шаге, он мог демаскировать всех четверых, но без пулемёта с одними карабинами шансы на успех были малы.
Крот же держался молодцом, в точности исполнял указание Павла. Правда, полз паренёк слишком шумно, а потому Павел приказал ему остаться чуть позади, а сам приблизился к амбразуре сбоку. Прислушался. В помещении спокойно разговаривали несколько человек так, будто никакой опасности им не грозило.
– Не, до нас не дойдут, – говорил один басом. – Стреляют на переднем крае. С рассветом отступят, не полезут.
– Что-то страхово тут сидеть. А ну попрут всё же? – возразил второй молодым фальцетом. – Не думал я, что такая херня мне выпадет. И чего нас сюда притащили? Эх, в Павлограде было хорошо: никаких тебе блядских окопов, никакой сырости. Казарма тёплая, еда сытная. А тут, сука, говно одно меси, – боец тяжело вздохнул. – А мне ведь полгода осталось! Ротный так вообще срок обещал скостить. А тут на тебе: сиди жопой в луже и жди смертушки.
– Хватит гундеть, Васька, уже который раз одна и та же песня, – прервал его третий, постарше. – И без того тошно.
Послышалось хлюпанье воды.
– Ебучая лужа! – выругался молодой. – Неделю не высохнет никак! Да ещё стреляют. Когда ж угомонятся-то? Мне тут спится уже паршиво от этого всего...
– Зато будет, что на гражданке рассказать, – усмехнулся старший.
– Тихо, – вдруг цыкул первый. – Слышали? Кто-то ходит, что ли, снаружи?
– Где?
– Нет, никого.
– Да есть говорю. Проверить надо.
Послышался лязг затворов. Пора. Павел вытащил обе гранаты, вырвал чеку у одной и лёгким движением руки послал её в амбразуру. Следом и вторая нырнула в узенькую щель. Павел откатился в сторону.
– Что за… – воскликнул один из бойцов.
Взрыв. Из амбразуры вырвались клубы дыма вперемешку с землёй, вопли и ругань. Ещё взрыв.
Павел подскочил к щели и, наставив в неё револьвер, шесть раз подряд нажал на спуск. Подбежал Крот и выстрелил туда же из винтовки. С противоположной стороны затараторил пулемёт Хомута, сопровождаемый лёгкие хлопками карабина. А потом всё смолкло.
***
Павел заглянул в низкую дверь ДЗОТа, направляя внутрь неуверенный луч фонарика. Закашлялся от пороховых газов. Воняло тротилом. На станке перед амбразурой застыл пулемёт. На земляном полу разлеглись три истерзанных пулями и осколками тела. У одного вместо ноги – тошнотворное месиво с торчащим обломком кости. Кровь смешалась с грязной лужей в центре тесного помещения.
Павел радовался, что опасность устранена, и огневая позиция не представляет больше угрозы для наступающих. А вместе с тем удивлялся сам себе: это ж надо, гибели человеческой радоваться! Но всё равно радовался, потому что мертвы они, а не он. Происходящее выглядело какой-то нелепой игрой, где следуя правилам, Павел принял одну из сторон, и теперь вынужден был играть до конца, играть всерьёз, насмерть. И как-то глупо он ощущал себя от этого.
– Бля, а ведь напоролись бы, – проговорил за спиной Федька. – Точняк, напоролись бы! Покосили бы нас не за грош.
– Верно. Хорошо, Пашка заметил, – согласился Хомут, что караулил траншею, поджидая подкрепление противника.
Павел выключил фонарь, замер.
Тихо! – прошептал он. – Слышали?
Все застыли на месте. Вдали нарастал рёв мотора, сопровождаемый короткими очередями крупнокалиберного пулемёта. Какая-то машина ехала в сторону захваченного ДЗОТа.
Под аккомпанемент не прекращающейся ни на минуту стрельбы наступил рассвет. Небо прояснилось – уродливое и бесконечное оно бугрилось ватными тучами, ползло куда-то за горизонт. Моросящий дождик замирал на чумазых лицах бойцов, на извазюканной в грязи одежде, на матовой зелени поцарапанных касок, на коричневом паскудстве истерзанной земли.
Шестая рота только что миновала небольшую лесополосу, и теперь рассыпным строем брела по пологому склону холма туда, где маячили домики заброшенного посёлка, и где торчала облезлая колокольня, скребущая тучи своим шпилем. В авангарде полз «Апостол», а левее – угловатый «ящик». За его тяжёлым длинноствольным пулемётом, прикрытым бронещитком, восседала крупная женщина средних лет в телогрейке и солдатской каске – пулемётчица Ерофеевна. Позади за деревьями лежала огромная железная туша – сверхтяжёлый танк «Император» навсегда замолк, убитый и исковерканный прямым попаданием десятидюймового снаряда. Он больше не мог причинить вред наступающим, став грудой бессмысленного металлолома. А ещё дальше, на рубеже, по-прежнему гремели редкие взрывы и гулко перестукивались пулемёты – там по-прежнему шло сражение.
