А бойцы Союза молчали. То ли не хотели под горячую руку взводного попасть, то ли и сами не чувствовали никакой жалости. Лишь пара мужиков робко попросили: «Может, хватит?» Но их, как будто, никто не услышал.
Солдатики лепетали, что не хотели никого убивать, что им приказали. «Понятное дело, – думал Павел, – а кто хочет-то?» И умирать тоже не хотел никто, но таковы были правила дурацкой игры. Приказали – надо выполнять. А вот когда друзья и товарищи дохли и калечились, когда люди думали об участи, которая ждёт их самих, да о том, кто стал виной сему кошмару – вот тогда-то в сердцах и рождалась ненависть, а человечность, жалость, сочувствие выгорали, будто танк от детонации боекомплекта. Так приходила в души звериная жестокость, так в горниле боли и страданий твердела сталь на том месте, где прежде бились живые сердца.
Жека уже тормошил следующего пацана, приставив тому к виску ствол:
– Говори, сука, убью.
А Павлу надоело. Противно стало на это смотреть до тошноты. Он до сих пор не желал ничьей смерти. Он не видел перед собой врагов – только жертв дурацкого стечения обстоятельств. И бойцы народной армии, и солдаты, и он сам – все оказались игрушками в руках судьбы. Судьбы абсурдной и нелепой. И за это ли уплачивать столь страшную цену?
Поднялся, подошёл к Жеке:
– Хватит. Убери ствол. Они сдались. Они – военнопленные, – говорил он спокойно, глядя взводному в глаза, в которых ничего не осталось, кроме бестолковой, иррациональной ярости. Павлу вдруг показалось, что Жека сейчас и его пристрелит, но этого не случилось. Жека убрал пистолет, оттолкнул солдата и ушёл. Просто ушёл, не сказав ни слова.
– Всё, хорош лапти сушить, – крикнул Торопыги, – некогда рассиживаться, работы дохрена ещё.
***
Матвей почти не спал эту ночь, с тревогой ждал утра в сыром подвале. Живот болел, ныла распухшая скула, а в ночи печальным громом ухали далёкие орудия.
А потом выстрелы зазвучали совсем близко. Продолжалось это час или два, а может быть, даже – все три. Матвей точно не знал. Наверху шёл бой, и в душе загорелась тусклая надежда. А вдруг свои? А вдруг освободят?
Пальба смолкла, снаружи воцарилась тишина, но вызволять Матвея из заточения никто так и не явился, и надежда стала гаснуть. Он несколько раз подходил к люку в потолке, прислушивался. На улице звучали голоса, но слов было не разобрать. Тогда Матвей садился на свой ящик, но будучи не в состоянии вынести вынужденное бездействие, вскоре снова шёл к люку и, навострив уши, замирал в тягостном ожидании. А вдруг? Сквозь щели в досках просачивались тоненькие полоски блеклого света – значит, наступило утро. Значит, солдаты должны уже придти. Но они не приходили.
Вот и голоса стихли. Потом выстрел где-то далеко. Затем ещё раз, и ещё… Матвей подумал, что наверняка в этот миг там наверху оборвалась чья-то жизнь. А скоро, похоже, оборвётся и его собственная.
Матвей принялся ходить из стороны в сторону по тесному погребу. Так проще было отогнать тревогу, которая колючей рукой сжимала сердце. Время шло. «Нет, что-то там явно не так», – решил Матвей, и надежда опять затеплилась в груди. Он принялся стучаться в люк и кричать:
– Есть кто живой?
Не докричался и не достучался – никто не пришёл. Может, забыли все про него? Куда-то ушли? Если бы это было так! Смутная надежда крепла, набиралась сил. Тогда Матвей попытался выбить люк. Нашёл доску покрепче и принялся колотить со всей силы. Аж взмок весь – так старательно лупил по старому люку, а тот не поддавался. И вместо надежды пришёл страх. Ведь что выходило: люди пропали и оставили его тут взаперти подыхать от голода и жажды! Он же умрёт здесь! А умирать-то не хотелось, особенно сейчас, когда призрак свободы забрезжил сквозь щели в потолке. «Так, без паники, – взял себя в руки Матвей, – отдохнём, попытаемся ещё раз».
Но только он присел вновь, как над головой заскрипели половиц.
– Глянь, Крот, люк в полу, – проговорил человек с восточным акцентом.
– Где? – голос юношеский, звонкий, ещё полностью не сломавшийся. – Не вижу ничего.
– Да вон он, под комодом.
– И правда. И чо?
– Чо-чо… Солдаты, может, там прячутся.
– Чо, правда?
– Я-то почём знаю? Проверить надо. Давай берись с того края.
Что-то тяжёлое заскользило по доскам, а потом люк открылся. Матвей поднял перед лицом руку, защищаясь от света, что ворвался в тёмный погреб.
– Это кто ещё? – спросил молодой. – Солдат?
– Не похож, – озадаченно произнёс второй и обратился к Матвею:
– Ты как, брат?
Наверху стояли двое. Молоденький парнишка с тощей физиономией таращился на Матвея, раскрыв рот. Кепка и пальто ему были великоваты, и от этого молодой человек имел несколько комичный вид. Второй, постарше, со среднеазиатскими чертами лица, был одет тоже в пальто и военную каску старого образца, с козырьком. Мужчина держал в руках турецкую «семёрку», а у молодого за спиной висел довоенный «бердыш». Оба незнакомца были грязны и чумазы – кто угодно, но точно, не солдаты. У Матвея от сердца отлегло.
– Да вроде, нормально, почти цел, – ответил он. – А вы-то кто?
