– Утро вечера мудренее, Аркадий Аркадьевич. Переночуем в машине, а завтра посмотрим.
– Бензина осталось вёрст на пятьдесят. Потом машина заглохнет. Не так много нам отпущено.
Из «Иволги» вылез Кожеедов:
– Господа, позвольте откланяться, я ждать больше не намерен. Иду пешком.
– Постойте, господин Кожеедов… – хотел остановить его Вацуев, но Аркадий прервал его:
– Пусть идёт.
– Но мы слишком сильно углубились в руины. Пешком… далековато, знаете ли.
– Пусть идёт, – повторил Аркадий, – разницы нет. Когда-нибудь нам всем придётся уйти. Днём раньше, днём позже…
До встречи, господа, – Кожеедов развернулся и зашагал в неизвестном направлении, и вскоре его фигура в тёмно-зелёной шинели пропала в вечерней мгле.
Аркадий вернулся в машину, Вацуев, немного постоял на ветру и тоже забрался в пока ещё тёплый салон. Так и сидели в тишине, пока Посвистайло не нарушил молчание. В голосе его больше не чувствовалось того вызова и той надменности, что совсем недавно лезли нескончаемым потоком; теперь управляющий лебезил, и делал он это до ужаса и трусливо и гнусно.
– Я, конечно, извиняюсь… – запинаясь, промямлил он, – но всё же, не соблаговоли те ли… не будете ли так любезны объяснить… где мы вообще находимся? Что это за место? И как мы будем отсюда выбираться? Не хотите ли сказать, что мы заночуем… эту ночь в холодной машине посреди… всего этого… этого безобразия! Я-то ничего… Просто знать хотелось бы, а то мало ли, – он виновато хихикнул. – Домой же всё-таки хорошо бы. Там тепло… Да и случится чего – а мы тут. Меня ж господин Сахаров спрашивать будет, я вот в таком казусе, как говорится… Может, всё-таки попробуем поехать? А, господа?
В ответ – молчание. Аркадий и капитан сидели и смотрели, как ночь набрасывает беспощадный мрак на город, давным-давно раскуроченный мощнейшим взрывом.
***
Сегодня Аркадий не мог уснуть: то ли неудобное автомобильное кресло было тому виной, то ли ситуация, в которой он оказался, свернув по чистой случайности не в ту сторону. Сидел и думал. Думал о разном: о работе, о жизни, о семье… Больше всего он жалел о том, что так и не добрался до жены и детей. Им грозит опасность, а он застрял тут, в каких-то десяти вёрстах от дома, пойманный в чудовищную, непостижимую ловушку. Он был бессилен что-то изменить. Не так часто ротмистру Аркадию Иванову доводилось испытать подобное чувство. Он привык держать всё под контролем, привык побеждать обстоятельства, а не прогибаться под них. Но ЗПИ будто сломала в нём что-то. И не только в нём. В Кожеедове тоже что-то сломалось, и он ушёл во тьму, в управляющем что-то сломалось, и он в миг растерял всю свою чванливость. Вот только в капитане… Да наверняка и у него – тоже, просто он не показывал это, держал в себе.
На заднем сиденье кряхтел и ворочался Посвистайло. Ему не спалось. Да и Вацуев не спал. Хоть и сомкнул глаза, но не спал.
Тьма стояла такая, что Аркадий с трудом различал собственные руки. Он подумал о пистолете за пазухой. Ведь что теперь остаётся? Бродить по руинам, пока не закончатся силы? Может, лучше сразу? Отбросил эту мысль. Грех. Жизнь в руках Божьих. И тут он чуть не рассмеялся. Вот это всё, вот это безумное место, из которого нет выхода, где только пустота и смерть – оно тоже в руках Божьих? Оно тоже существует по воле Его, подчиняется Слову Его? «Вначале было слово, – вспомнил Аркадий строчку из Евангелия. – А теперь слов не осталось. Один пиздёжь кругом. Как же так вышло? Как докатились до такой жизни?»
В машине сильно захолодало. Похоже, температура на улице опустилась ниже нуля, и Аркадий чувствовал, как его пробирает до костей. Хотелось включить печку, но работающий мотор сожрёт остатки топлива. Аркадий ухмыльнулся про себя. Забавно было рассуждать о том, как сохранить жалкие литры бензина, чтобы проехать лишнюю версту. Ведь он понимал: сколько бы вёрст ни проедет – хоть десять, а хоть тысячу – смысла в этом и на ломаную копейку не наберётся.
А в это время с неба начала валить белая крупа. Мелкие, едва заметные снежинки кружились в воздухе в беспечном танце и исчезали в глухом мраке вечной осени. Они летели и падали в неизмеримую тоску заиндевевшей земли и там погибали смертью храбрых – передовые отряды забытой зимы, что рвались в бой на штыки и пулемёты. «Красиво», – подумал Аркадий.
Решив немного размяться, он опять вышел из машины. Перед ним разверзлась пустота – кромешная ночь, слепая и огромная. И в этой ночи он уловил движение. Даже не увидел – почувствовал, как кто-то бродит во тьме, среди бесконечности убитого города. Аркадий шагнул вперёд, вытащил револьвер.
– Кто здесь? – негромко проговорил он. – Стрелять буду.
И вдруг – фигура в шинели. Стоит в темноте, лица не видно.
– Кожеедов? – спросил Аркадий. – Вернулся-таки?
